Книга Миттельшпиль, страница 181 – Шеннон Макгвайр

Даррен, будучи олицетворением Хаоса, был угрюмым и вспыльчивым, жестким до комичности. Он хотел, чтобы все происходило в точном соответствии с правилами, которые понимал только он, потому что он сам их придумал. И он ее любил. О, как же он ее любил. Они были двумя сторонами одной монеты, не братом и сестрой, как воплощения Доктрины, но Адамом и Евой еще не сформированной вселенной, и они настолько подходили друг другу, что даже мысль о разлуке была болезненно невозможной.

Пока Риду не понадобился молоток, чтобы забить упрямый гвоздь. Пока Эрин не понадобилось обучение. Пока кукушатам не понадобился кто-то, кто наблюдал бы за их гнездом, пока они растут; кто-то, кого они могли бы принять за своего, хотя технически это невозможно. Свои друг для друга только они сами. Всегда только они.

Эрин бывала в этой точке много раз: временные линии петляли, изменялись вокруг нее снова и снова. Ни в одной из них Даррена рядом не было. Она подозревает, что, как и попытка самоубийства Доджер, его смерть – одно из тех событий, которые невозможно изменить: на нем основывается ее готовность предать Рида. Она ненавидит их за это – ненавидит Роджера и Доджер, которые могли бы быть вместе, если бы перестали друг друга отталкивать. Она ненавидит их больше всего на свете, и она умрет уже в который раз, если это будет необходимо, чтобы они остались вместе. Она делала кое-что и похуже.

— Я не могу с ней связаться, – говорит он. – Она не… Мы не общались семь лет. Я не отвечал, когда она пробовала постучаться, и однажды она перестала выходить на связь.

— Попробуй.

— Я не могу.

— Из-за тебя нас обоих убьют, – говорит Эрин, но в ее голосе нет злости. Она достает из кармана телефон и швыряет его на кровать. – Попробуй обычным способом.

— У меня нет ее номера.

К его удивлению, она смеется. Это высокий, яркий, невозможно напряженный звук, будто лопается стекло.

— О, поверь мне, счастливый мальчик, это никогда не имело значения. Попробуй.

Роджер берет телефон. Набирает номер ее старой квартиры – которой не существует уже несколько лет. Ждет.

Три гудка, четыре, пять, он уже почти решает закончить звонок, когда слышится щелчок, а затем в его ухе раздается голос Доджер, и Доджер говорит ему:

— Это Доджер. Что вам нужно?

Во рту у него мгновенно пересыхает. Он с усилием сглатывает, а потом говорит:

— Эм. Привет, Додж.

— Роджер? – слышит он озадаченный голос. – Почему ты звонишь мне с крыши? Ты наконец решил обзавестись мобильным?

Во рту пересыхает еще сильнее. Он не может говорить.

(Потому что он это помнит; еще мгновение назад не помнил, и он даже не может сказать с уверенностью, что это уже случилось мгновение назад, но совершенно точно и однозначно случилось сейчас. Вот Доджер возвращается с кухни, куда ходила за лимонадом и брауни, и допытывается, зачем было разыгрывать ее звонком с крыши, если он знал, что она сейчас вернется. Он отнекивается и говорит, что у него нет мобильного и он просто никак не мог позвонить. Это был прекрасный день. В воздухе пахло жимолостью. У брауни был вкус шоколада и марихуаны. И это случилось почти восемь лет назад.)

Сейчас она повесит трубку. Он это знает, поэтому снова тяжело сглатывает и говорит:

— Я соскучился. Вот и все.

— Придурок, – с глубокой нежностью говорит она.