Книга Развод на спор, страница 3 – Любовь Попова

Но... обстоятельства толкнули.

Клуб, который мы когда-то открыли вместе с мужем, перестал во мне нуждаться.

После тяжёлых родов я осела дома. Погрузилась в материнство, как в омут.

Тая с самого начала была непростым ребёнком. Плакала много, ела плохо, просыпалась по десять раз за ночь.

Я перечитала тонны книг по детской психологии, обучению без насилия, осознанному воспитанию.

Я старалась быть правильной матерью.

Позволяла ей всё проживать, всё выражать. Не кричала. Договаривалась.

Терпела истерики молча, не отступала.

Потому что в моей семье никогда не было любви. Я клялась, что у моей дочери всё будет по-другому.

Но в какой-то момент я проснулась — и поняла, что совсем не справляюсь.

Тая выросла. Росли и запросы.

Я мучительно пыталась адаптироваться. А ещё — молча страдала от того, что так и не смогла снова родить мужу мальчика, о котором он когда – то мечтал.

Как будто всё материнство, вся любовь, вся тревога были вложены в одного человека. Одну судьбу. Одну девочку, которая теперь каждый день испытывает меня на прочность.

Сюда, в мэрию, я попала почти случайно — если, конечно, верить в случайности.

Артемий, наш с Марком бывший однокурсник, появился однажды на пороге клуба.

Сказал, что просто посмотреть, как там у нас дела. А потом остался — в жизни, в делах, в фокусе.

Я помогала ему с выборной кампанией.

Писала речи, встречалась с родительскими комитетами, тянула за собой школьные проекты.

А он — в ответ протянул руку мне, когда я уже почти махнула на себя рукой.

Так я оказалась здесь.

Не потому что мечтала.

А потому что это оказалось единственным местом, где я снова чувствовала, что нужна. Где мои знания, мой опыт, моя боль могли принести пользу.

Но эта работа потребовала от меня полной отдачи.

Выдыхаю и выхожу в холл.

Воздух здесь — сухой, жаркий, с привкусом перегретого пластика и кофе из автомата. Люди мелькают туда-сюда, кто-то ругается в телефоне, кто-то держит стопку бумаг.

Людмила, мой секретарь кивает в сторону дивана.

— Она там, — шепчет, будто мы в больничной палате.

Я поворачиваю голову — и вижу её.

Моя девочка.

Сгорбилась, сжалась, как будто не на диване сидит, а в себя сворачивается. Руки сцеплены, телефон в пальцах дрожит.

Лицо опухшее, губы прикушены. Видно — истерика была настоящая, глубокая.

Та самая, которую она никогда не умела сдерживать.

Эмоции у неё, как электрошок — всё наружу. Без фильтра. Без защиты. И от этого больно и ей, и мне.

— Даш… Может, чай? — тихо спрашивает Людмила, и я понимаю, что она просто хочет сделать хоть что-то.

— Давай, зелёный, — киваю я, глядя на дочь.

— Да что этот твой чай, — вскидывается Тая, не поднимая головы. — Можно подумать, он решит мои проблемы.

— Тась, зайди. Давай обсудим всё в кабинете, — голос мой всё ещё ровный. Я уже не знаю, усилие это или привычка.

— Точно. Чтобы никто не слышал, какая у тебя хреновая дочь выросла.

Да как же бесит!

— Закончила и зашла, пока я тебя не выпорола при всех! Раз уж ты так жаждешь публичности.

Она вскакивает. Бешеная, горячая, дерзкая. Настоящая буря.

— Зато тебе лишь бы спрятаться. От проблем. От всего!