Книга Барышня-попаданка. Лайфхаки из 21 века, страница 5 – Вивьен Ламур

— Был глуп и невежлив. Простите, если что не так. Молодость, горячка...

— Давно забылось, — ответила я. Но про себя отметила: нет, не забылось. Память Катерины хранила эту мелкую обиду все десять лет. А может не обиду...

Дмитрий вошел в комнату, и я заметила, что он слегка прихрамывает.

«Ранение, — мелькнуло у меня. — Наверное, в отставке. И осел у дядюшки».

Я промолчала, не стала спрашивать. Не время, да и не место расспрашивать о таких вещах при первой встрече.

— А вы, как я погляжу, интересуетесь живописью? — вернулся он к своему вопросу, останавливаясь рядом со мной.

— Немного, — ответила я, чувствуя, как краска приливает к щекам. Застали за разглядыванием чужих вещей. — Дверь была открыта, я...

— Не извиняйтесь, — он мягко перебил, глядя на картины. — Дядюшка собирал эту коллекцию еще в молодости. Говорят, были времена, когда он выписывал полотна из Петербурга, даже из-за границы. А потом...

Он не договорил, но я поняла. Потом умерла жена, и все пошло прахом. Как и порядок в доме.

Я перевела взгляд на портрет у окна.

— Тетя Оля, — сказала я негромко. Память Катерины услужливо подкинула обрывок: женщина в темном платье, сидит в кресле с книгой, а маленькая Катя играет на ковре. Тихо, тепло, пахнет сушеными травами. Но лица я не разглядела, память сохранила только ощущение.

Теперь же, глядя на портрет, я могла рассмотреть ее как следует. Все то же темное платье, высокий воротник, строгий пробор. Кисть чувствовалась мягкая, даже нежная. В памяти Лидии всплыло: что-то похожее я видела в Русском музее, портреты работы... кого же?

— Похоже на манеру Кипренского, — сказала я негромко, больше себе. — Или его ученика. Тот же мягкий свет, внимание к лицу, а не к деталям.

Дмитрий повернулся ко мне. В глазах мелькнуло удивление.

— Вы и правда разбираетесь. Откуда?

Я на секунду замялась, но ответ нашелся быстро:

— У нас в доме... у отца были книги по искусству. И я много читала.

Это была неправда, и я это знала. Память Катерины услужливо подсказывала: никаких книг по искусству в отцовском доме не водилось. Были романы, были молитвословы, но не альбомы с репродукциями. Зато у меня, Лидии Павловны, дома стояла целая полка: альбомы, каталоги, путеводители по музеям. И память хорошая. А что правду не скажешь, так кто ж виноват.

Дмитрий, кажется, не заметил моей заминки. Или заметил, но не подал виду.

— Обычно барышни в вашем возрасте больше интересуются романсами и модой, — заметил он.

— А я, видно, необычная барышня, — ответила я и тут же пожалела о сказанном. Слишком дерзко.

Но он не обиделся. Наоборот, усмехнулся и кивнул:

— Это уже заметно.

Повисла пауза. Я чувствовала себя неловко, но отступать было некуда.

— Вы давно здесь? — спросила я, чтобы сменить тему.

— Около года, — он отошел от портрета, прислонился к косяку. — Приехал погостить, да так и задержался.

— А ваше имение?

— В другой губернии. Маленькое, запущенное, — он говорил просто, без жалоб. — Родители там похоронены. Слишком много воспоминаний, знаете... Не тянет возвращаться. Здесь мне нравится. Дядюшка не гонит, дел много.

Я кивнула, не стала расспрашивать. Потеря родителей — это я понимала как никто другой.

— Вы помогаете по хозяйству?

Он усмехнулся:

— Стараюсь. Получается не всегда, — он помолчал, глядя в окно на запущенный сад. — Я, знаете ли, большую часть жизни в седле провел. Гусарский полк, служба, походы... Там все проще: приказ — исполняй. А здесь... — он развел руками, — здесь надо думать, рассчитывать, с людьми говорить. Пока не очень выходит.