Книга Барышня-попаданка. Лайфхаки из 21 века, страница 1 – Вивьен Ламур

Глава 1. Чужой дом

Экипаж трясло нещадно.

Я, кажется, начинала ненавидеть рессоры или их отсутствие всей душой. Каждый ухаб отдавался в позвоночнике, каждый камень, попавший под колесо, заставлял зубы стучать друг о друга. Хорошо хоть дорога была уже не зимняя, а по-летнему сухая: пыль, колея, ни грязи, ни льда.

В голове пульсировала тупая боль. Не та, от которой хочется кричать, а та, что просто сидит где-то за глазами и напоминает о себе мерным, нудным стуком.

«Что ж ты, Лидия Павловна, — подумала я с усмешкой, — дожила до пенсии, а тут на тебе... реинкарнация. Прямиком в начало девятнадцатого века. В барышню восемнадцати лет. Кто бы мне сказал раньше, не поверила бы».

Я открыла глаза.

Мимо проплывал лес. Березы, сосны, ольха. Обычный среднерусский пейзаж, каких тысячи. Но для меня, привыкшей к асфальту, многоэтажкам и шуму проспекта, это была другая планета. Земля, но какая-то... не моя.

Вот и тело не мое.

Я уже успела это осознать. Когда пришла в себя — а произошло это несколькими днями ранее, — я лежала на кровати, а надо мной склонилась встревоженная бабка в темном платке. Помню, она поила меня отваром, шептала молитвы и крестилась.

Потом появился он, дядюшка. Алексей Иванович Вельяминов. Я узнала его сразу: память Катерины, той, чье тело я теперь занимала, никуда не делась.

Ее воспоминания жили во мне отдельно, обрывками: вот дядюшка приезжал в гости, когда Катерина была маленькой; вот сидел за столом с ее отцом, Петром Ивановичем; вот говорил что-то ласковое, но я не разбирала слов. Дядюшка… Высокий, суховатый старик с усталым лицом и седыми бакенбардами.

Он склонился надо мной, когда приехал, посмотрел на меня, вздохнул и сказал:

— Ну что ж, Катерина... Видно, Господь приберег. Поедем ко мне. Все ж не чужая.

Катерина Петровна Вельяминова, дочь покойного брата Алексея Ивановича. Сирота. Девушка восемнадцати лет, которую отец так и не успел выдать замуж, скоропостижно скончавшись. Мать умерла рано, а теперь вот дядюшка, сжалившись, забирает к себе в имение.

Я перевела взгляд на него. Он сидел напротив, положив трость между коленями, и смотрел в сторону. Лицо у него было строгое, с глубокими морщинами от носа к углам рта, седые виски, но осанка прямая: военная выправка, видать, на всю жизнь. Лет ему было шестьдесят, но крепость в нем еще чувствовалась. Только нога, наверное, побаливала: трость он держал наготове, а когда подходил к экипажу, опирался на нее крепко.

— Скоро, Катюша, — сказал он, не оборачиваясь. — Верст пять осталось.

— Хорошо, дядюшка, — ответила я тихо.

Голос был чужой, тонкий, девичий. Я все еще не привыкла к нему. Как и к этому телу: худому, слабому.

Я провела рукой по лицу. Кожа гладкая, тонкая. Волосы длинные, густые, темно-русые, стянуты в тугую косу, и я до сих пор не могла привыкнуть к ее тяжести. У меня, у Лидии Павловны, была короткая стрижка, удобная, практичная. А тут коса, которую, наверное, полчаса расплетать.

«Ничего, — сказала я себе, — привыкнешь. Не к такому жизнь приучала».

Экипаж снова подпрыгнул. Я машинально схватилась за край сиденья, ощутив, как тонкие, непривычно слабые пальцы впиваются в обивку. Да, руки. Вот это было самое странное.

У меня, Лидии Павловны, руки были рабочие: крупные суставы, короткие ногти, мозоль от работы на правой ладони. А эти... длинные пальцы, тонкое запястье, ни одной заусеницы. Барышня. Которая, судя по скудным воспоминаниям, ничего толком не умела. Играла на фортепьяно, читала французские романы, вышивала гладью. В хозяйстве — полная невежда.