Книга Барышня-попаданка. Лайфхаки из 21 века, страница 31 – Вивьен Ламур

— И вправду необычно, — сказала она тихо. — И дух какой... Свежий, что ли.

— При долгой варке теряются витамины и вкус, — объяснила я. — А так и полезно, и красиво.

Евдокия не выдержала, подошла, заглянула в таз. Я протянула ей ложечку. Она попробовала, помолчала, потом буркнула:

— Ну, может, и не зря лимоны купили.

Я улыбнулась, но ответить не успела: со двора донесся стук колес, голоса, ржание лошади.

Опять Шувалов. Некстати.

Выглянула в окно.

Экипаж Дмитрия.

Сердце екнуло, забилось чаще. Я невольно поправила рукой выбившуюся из косы прядь, но фартук снимать не стала: варенье еще не доварилось, да и Дмитрий уже видел меня в таком виде.

— Барышня, гость! — всплеснула руками Прасковья.

— Вижу, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Вскоре в доме послышались шаги. Дмитрий вошел в гостиную, но, видно, ему сказали, где я, потому что через минуту он появился на пороге кухни.

Остановился, улыбнулся. В пыльном дорожном сюртуке, загоревший, свежий. Я почувствовала, как краснею, но взяла себя в руки.

— Дмитрий Сергеевич, вы как раз вовремя, — сказала я, стараясь говорить ровно. — Хотите попробовать мое новое варенье?

Прасковья охнула, Евдокия кашлянула, но я не обратила внимания. Взяла чистую ложку, выловила из таза самый красивый прозрачный кубик с золотистой цедрой и протянула ему.

Он шагнул ближе, взял ложку, осторожно отправил в рот. Прожевал. Глаза его расширились: в них читалось удивление и неподдельный восторг.

— Никогда такого не ел, Катерина Петровна, — сказал он тихо. — Что это?

— Яблоки в сиропе с лимонной цедрой, — ответила я, улыбнувшись. — Старый рецепт.

«Старый» из моего века, но это я оставила при себе.

Он хотел что-то добавить, но я повернулась к Прасковье:

— Разлейте варенье в керамические горшочки, закройте пергаментом, завяжите. Хранить в прохладе.

Прасковья кивнула, засуетилась. Евдокия, уже с интересом поглядывая на таз, подошла помогать.

Я сняла фартук, повесила на гвоздь, еще раз провела рукой по волосам.

— Я пойду в сад, Дмитрий Сергеевич. Вы с дороги. Умоетесь, переоденетесь. После обед.

Он кивнул, и я вышла.

В саду было тихо. Я села на скамейку под старой яблоней, смотрела на дорожку, усыпанную лепестками. Ждала.

Сердце все еще колотилось где-то в горле.

Неужели приехал? После всех этих недель... после того письма...

Я вспомнила, как запечатывала конверт, как отдала его Глаше. Тогда казалось, что прошла целая вечность. А теперь он здесь, в двух шагах, моется после дороги, переодевается. И что я ему скажу? Что он скажет?

— Главное, не краснеть, как девчонка, — одернула я себя.

Но краснеть я все равно буду. Это уж точно.

Ветка яблони чуть слышно скрипнула. Где-то в кустах завозилась птица. Я смотрела на дверь дома, откуда он должен был появиться, и ждала.

Через некоторое время Дмитрий вышел: в чистом сюртуке, волосы еще влажные. Подошел, сел рядом.

Тишина. Не неловкая, а теплая, какая бывает, когда слова не нужны. Я смотрела на свои руки, сложенные на коленях, и чувствовала, как он смотрит на меня.

— Я получил ваше письмо, Катерина Петровна, — сказал он негромко. — И те строки в конце... Они дали мне надежду.

Я подняла глаза. Сердце колотилось где-то в горле, но я молчала. Он не требовал ответа.

Где-то в доме слышались голоса, звон посуды: Прасковья убирала на кухне, готовила к обеду.