Книга Отвергнутая истинная Высшего дракона, страница 3 – Аурика Рейн

Я не могу поверить, что это про меня.

— Каэн, – повторяю я.

Он не смотрит на меня. Его взгляд скользит куда-то выше моего плеча, на верхнюю галерею.

Я поворачиваю голову прежде, чем подумать.

На галерее, в трауре, кто-то стоит: чёрное платье, чёрный воротник, чёрные перчатки. Лицо я не разбираю на таком расстоянии, но вижу: она улыбается. Уголки губ чуть подняты. Лёгкая, медленная, удовлетворённая улыбка. Финал долгой, тщательно сыгранной партии.

На её шее, у самого выреза, что-то блестит. Цепочка с подвеской. Я не успеваю рассмотреть форму, но в свете высоких окон она ловит блик и кажется свернувшейся, как змея.

Метка на моём запястье просыпается.

Сначала тепло, как обычно. Потом тепло переходит в жар, а жар разгорается в ожог.

Я помню, как метка проступала впервые. Шесть месяцев назад, в Драстар-холле, в зимней библиотеке. Каэн прижал свою ладонь к моему запястью и держал её так всю ночь, пока кожа моя горела, и я плакала, и кусала угол подушки, чтобы не кричать. Он не отводил руки. Утром на запястье у меня была золотая нить, а у него такая же. Зеркальные. Парные. Мы тогда лежали лбами друг к другу, и я думала, что так будет всегда.

Я смотрю на своё запястье.

Золотая линия, мягкая и едва видная за рукавом, чернеет, краснеет, багровеет. Я чувствую, как кожа под ней натягивается, словно изнутри её прижигают калёным железом. Метка истинной, разрываемая односторонне, всегда выжигает отвергнутую сторону. Я это знала. Но не думала, что когда-нибудь испытаю на собственной шкуре.

Кончики моих пальцев холодеют. Сердце стучит у меня в горле, в висках, в самом ожоге. Я понимаю это отстранённо, как чужой диагноз на медицинской лекции: у меня сейчас могут подкоситься колени. Почти роняю руку, но тут же поднимаю обратно на алтарь, куда положено. Зал смотрит.

— Каэн, – говорю я.

Голос звучит тише, чем я хочу.

Каэн стоит передо мной, в трёх шагах. Я вижу, как двигается его кадык, словно он сглатывает что-то твёрдое, всего один раз. Потом его лицо снова неподвижно.

Этой ночью он спал рядом со мной. Я знаю, потому что просыпалась дважды и оба раза находила его рукой. Он не вставал, не отворачивался. Утром он застегнул мне на запястье фамильный браслет с белым опалом, парный к его перстню. Я тогда заметила, что его пальцы дрожат. Думала, это волнение перед церемонией. Думала, это нежность.

Он смотрит на мою грудь, на цепочку под платьем, где висит медальон моей матери. Это длится долгую долю секунды, и в его взгляде скользит узнавание, прежде чем он отводит глаза.

В первом ряду магистр Велвен опускает голову ещё ниже. Его руки сжаты в кулаки. Я раньше не видела, чтобы он был так напряжён.

— Каэн, – говорю я в третий раз, и теперь мой голос ломается. – Каэн, посмотри на меня. Посмотри на меня хоть раз.

Он не оборачивается.

Я не спала.

Не потому, что не хотела. Тело хотело, лежало в гостевых покоях Драстар-холла, на белых простынях, в ночной рубашке, которую Бренна натянула на меня вчера вечером, когда я перестала отвечать на вопросы. Лежало послушно, а голова не спала.

Метка горит.

Не так, как вчера на алтаре, когда хотелось кричать. Тише, глубже, как тупая зубная боль, которая не отпускает, но к которой привыкаешь настолько, что уже не понимаешь, где заканчивается боль и начинаешься ты.