Книга Отвергнутая истинная Высшего дракона, страница 8 – Аурика Рейн

Я не беру его с собой.

Последний дневник падает в огонь. Обложка из телячьей кожи скручивается, пузырится, идёт тёмными пятнами. На обложке вытиснено золотом: “Альсе, в день помолвки. К.Д.”

Его подарок. Он подарил мне дневник с пустыми страницами, и я заполнила их все. Каждую. До последней. Я писала о том, как он пахнет утренним морозом и горячим металлом. О том, как его пальцы, длинные, сильные, застёгивали мне браслет на запястье, и кончики касались вены, и пульс мой скакал так, что он наверняка слышал. О том, как однажды ночью я проснулась и увидела его силуэт у окна, и он стоял и смотрел на луну, и мне показалось, что он разговаривает с кем-то, кого я не могу видеть.

Теперь они горят. Все. До единой страницы.

Я задвигаю каминную решётку и подхожу к зеркалу. Из тусклого стекла на меня смотрит женщина, которую я не сразу узнаю. Бледная, скулы заострились за два дня, под глазами тени. Волосы заплетены в простую косу, как у служанки, не у жены Высшего. Бывшей жены.

Я прижимаю большой палец к указательному. Привычка, которую Бренна пыталась отучить меня в детстве. “Не мни пальцы, дитя, некрасиво.” Я мну. Мне всё равно.

Стук в дверь. Тихий, условный: два удара и пауза.

— Дитя, экипаж через час, – голос Бренны за дверью глухой, осипший. Она не спала. – Боковые ворота, у прачечной. Кучер наёмный, я заплатила из своих. Он не знает, кто ты.

Я открываю. Бренна стоит в коридоре, маленькая, круглая, в своём вечном переднике, и лицо у неё такое, словно она постарела за ночь на десять лет. Глаза красные, припухшие. Она протягивает мне сложенный листок.

— Адрес, – говорит она, и голос ломается на середине слова. – Аббатство Серых Сестёр. На севере, у подножия Серых гор. Четыре дня пути, если без остановок.

Я беру листок. Пальцы у Бренны ледяные, словно она всю ночь держала руки в холодной воде.

— Твоя мать там училась. Они помнят.

Мир качается. Пол уходит из-под ног на одно бесконечное мгновение, и я хватаюсь за дверной косяк. Мать. Моя мать, о которой я не знаю ничего, кроме имени на надгробии и запаха зимних роз на бумаге. Мать, которая умерла, когда мне не было и дня, и которую Бренна всегда описывала одинаково: “Хорошая была женщина, дитя. Добрая.”

И больше ни слова.

— Моя мать, – повторяю я. – Мать. Бренна, ты говорила, что не знала мою мать.

Она молчит. Губы сжаты в белую линию. Пальцы мнут край передника, привычка, которую я помню с детства, когда она нервничала перед приходом барона.

— Я говорила много такого, чего не стоило, – шепчет она. – И молчала о том, о чём не имела права. Не сейчас, дитя. Не здесь. Когда доберёшься, когда будешь в безопасности… тогда я расскажу. Всё.

— Бренна…

— Не сейчас.

Она обнимает меня. Крепко, как в детстве, когда я болела и просыпалась ночью от жара, и она прижимала меня к себе и пела что-то на странном старом языке, слов которого я никогда не понимала. Сейчас её руки дрожат и она пахнет так же, как тогда: мятой, свежим хлебом и чем-то горьким, травяным, чего я никогда не могла опознать.

— Тётушка, – говорю я в её плечо, и голос у меня совсем детский, тонкий, ломкий.

— Иди, – отвечает она и отпускает. Отступает на шаг. Глаза сухие, но подбородок дрожит. – Иди, Альса. И не оглядывайся.

Она достаёт из-за пазухи мешочек. Внутри монеты, не серебро Драстаров, а простые имперские медяки вперемешку с парой золотых.