Книга Попаданка-Акушерка: на Службе у Князя!, страница 20 – Инесса Голд

Нас привели в просторную, светлую комнату на первом этаже, пахнущую хозяйственным мылом и кислым запахом нервного человеческого пота. Пять девушек в одинаковых темных платьях с белыми косынками стояли у стены, опустив глаза в пол. При виде Мстислава они словно окаменели, инстинктивно вжимаясь лопатками в деревянные панели. Страх перед хозяином был здесь почти осязаемым.

Платон Добротнов приступил к делу со всей серьезностью столичного светила. Он подходил к каждой девушке, сохраняя между собой и прислугой почтительную, брезгливую дистанцию - истинный джентльмен, не желающий марать руки о простолюдинов больше необходимого. Он просил их высунуть язык, профессиональным жестом прикладывал два пальца к запястьям, замеряя пульс по своим золотым карманным часам, и задавал пару дежурных вопросов о пищеварении.

Трое были признаны абсолютно здоровыми. Четвертая оказалась сопливой, и Платон небрежно отмахнулся, велев экономке отправить ее на кухню, подальше от левого крыла.

Пятой была молоденькая, худенькая девчонка-судомойка. Я стояла чуть в стороне, прислонившись спиной к прохладной стене, и мой профессиональный взгляд диагноста, натренированный десятилетиями работы в экстренной медицине, мгновенно выхватил тревожные детали.

Девушка выглядела паршиво. Ее лицо приобрело землисто-серый оттенок, на лбу блестела испарина, а губы были неестественно сухими. Но хуже всего была ее поза. Она держала голову чуть набок, напряженно вытянув шею, словно боялась сделать лишнее движение.

Платон подошел к ней. Взял за запястье. Нахмурился.

— Пульс частит, - констатировал доктор, убирая часы обратно в карман безупречного сюртука. - И налицо явный озноб. Как давно тебя знобит, милая?

— Со вчерашнего вечера, господин доктор, - прошептала служанка, не поднимая глаз. Ее голос дрожал, и она едва заметно сглотнула, поморщившись от боли.

— Классическая осенняя гнилая лихорадка, - безапелляционно заявил Платон, оборачиваясь к Мстиславу. - Ничего страшного, обычная простуда, вызванная сквозняками и сыростью от реки. Пропишу ей хину и три дня постельного режима в теплом помещении. К княжне ее, разумеется, пускать нельзя.

Мстислав коротко кивнул, собираясь отдать распоряжение экономке, но я не дала ему этого сделать.

— Какая, к черту, осенняя лихорадка, - мой баритон разрезал тишину комнаты с безжалостностью хирургического скальпеля.

Я отлепилась от стены и решительным шагом направилась к перепуганной девчонке. Платон возмущенно выдохнул, но я даже не посмотрела в его сторону. Я подошла к судомойке вплотную, безжалостно нарушая границы приличий. От нее исходил едва уловимый, но совершенно специфический запах. Это был не запах немытого тела или кухонного жира. Это был сладковатый, приторно-тяжелый аромат гниющей плоти. Так пахнут анаэробные бактерии, когда они начинают пожирать живые ткани.

— Подними подбородок, - приказала я девчонке. Та затряслась от страха, но подчинилась.

Я не стала церемониться. Мои пальцы, красные и шелушащиеся от недавнего мытья в щелочи, решительно расстегнули две верхние пуговицы ее глухого серого воротника и оттянули жесткую ткань в сторону.

Платон, стоявший за моим плечом, шумно, с присвистом втянул в себя воздух.

Прямо под челюстью девушки, уходя вниз к ключице и скрываясь под тканью сорочки, пульсировала огромная, размером с крупное яблоко, багрово-синюшная шишка. Кожа над ней истончилась, натянулась до предела и блестела, словно покрытая лаком. Вокруг очага разливалась угрожающая огненная краснота. Центр опухоли был мягким - явный симптом флюктуации. Там, внутри, скопился гной.