Книга Дневник Берии, страница 84 – Алан Эмлин Уильямс

Тем временем, медленно и мучительно, личные дневники Лаврентия Павловича Берии переводились на его родной диалект, столь же далекий и чуждый, как и сама Татана.

Семь недель спустя перевод был завершен – отредактирован, исправлен, сокращен и отполирован – два тома на грубой желтой бумаге были аккуратно упакованы и запечатаны в безликие картонные папки.

Борис и Татана выпили на двоих три бутылки лучшего шампанского мадам Мадо, а затем уговорили меня отвезти их в «Казино де ла Форе» в Ле-Туке, где я опасался худшего: Борис настаивал на ставках только на красное – «любимый цвет Берии», а Татана в шутку играла на черное; однако всего через полчаса они оба выиграли. Я проиграл двести франков, играя по сложной системе, павшей жертвой зеро.

Они вдвоем продолжили празднование «Дом Периньоном», уговорив и меня выпить с ними бокал, но меня снова охватило неприятное чувство одиночества и неловкости. По дороге обратно Татана учила нас грузинским песням, которые Борис пел оглушительным басом, ужасно фальшивя. Было уже начало четвертого, когда мы добрались до отеля, и нам пришлось разбудить метрдотеля под свирепый лай овчарок. Наверху Татана поцеловала нас обоих в щеки и скрылась в своем номере. Она словно хотела показать, что в этот радостный вечер ни один из нас не стоит в ее любви выше другого. Борис пошел в свой номер, где, как я слышал, он шатался, пытаясь найти выключатель. Он принял то, что ему дали, и не более того. Ему повезло.

На следующую ночь, мою последнюю перед отъездом в Венгрию, Татана пригласила в свой номер меня, хотя, строго говоря, очередь была Бориса. Возможно, из-за моих опасений за будущее наши занятия любовью не увенчались успехом. Пока мы лежали, лаская друг друга, я пытался с ней поговорить, понять ее намерения, но она ничего не сказала.

— Посмотрим, как пройдет с американцами, – сказала она. – Если мы все разбогатеем, тогда, возможно, сможем строить планы.

— Если ты разбогатеешь, то, возможно, захочешь пойти своим путем.

— Если американцы купят эту книгу, – серьезно сказала она, – у нас возникнут проблемы потруднее решения, что нам делать с деньгами.

Она поцеловала меня и отвернулась.

Я вспомнил ту нелепую ссору с Борисом в Тоскане и то, как пытался вразумить его относительно компрометации советской верхушки. Я подумал, не пыталась ли и она его отговорить, но, когда ее об этом спросил, она сонно ответила:

— Том, я всего лишь переводчица. Это уже ваше с Борисом дело.

На рассвете я разбудил ее, и мы занялись любовью, и на этот раз все было так же хорошо, как и всегда. Я рано позавтракал с ними обоими, закончил собирать вещи и отправился в путь, через созревающие виноградники, через Нанси и Страсбург, в Штутгарт, где выехал на автобан в сторону Мюнхена и Вены.

Москва, август 1952 года

Сегодня утром Рафик принес мне новости о новых тревожных событиях. Хозяин собирает новые досье. Из семнадцати подтвержденных имен шесть – ведущие московские врачи, остальные – представители интеллигенции, близкие к партийному руководству, и по меньшей мере пятеро из них – евреи.