Книга Дневник Берии, страница 85 – Алан Эмлин Уильямс

Новость становится еще более зловещей, когда я узнаю, что дело будет решаться не в обычном порядке, а вместо этого Старик поручил все это дело своему приспешнику Игнатьеву^[22], а это значит, что на данный момент я не контролирую ситуацию.

В обычное время я бы обсудил этот вопрос с Хозяином лично, но что-то подсказывает мне, что здесь нужно действовать с предельной осторожностью. Его настроение становится все более непредсказуемым, и вчерашний вечер в Кунцеве был особенно тяжелым. Он снова сыпал своими ехидными колкостями, которые в последние недели были направлены в адрес Молотова, который терпел их с невозмутимой болезненной ухмылкой, и в какой-то момент, потеряв самообладание, вытряхнул горящий трубочный табак на этого подхалима Ворошилова.

Затем, в предрассветные часы, он принялся за меня – прежде такого почти никогда не случалось.

Он заговорил об Израиле, «этом сионистском рассаднике микробов, внедренном американцами прямо у наших азиатских границ», затем повернулся ко мне через стол и сказал: «Но, конечно, некоторые из нас не могут быть так же бдительны к этой опасности, как другие, в особенности те, кто работал в таких организациях, как Еврейский антифашистский комитет».

Я чувствовал, как остальные ухмыляются, глядя на мое якобы неловкое положение. Но меня не так легко было перехитрить. Я посмотрел старому лису прямо в глаза и заговорил по-грузински (что, как обычно, взбесило остальных).

«Хозяин, – сказал я, – хорошо, что мы вовремя разобрались с этим „мингрельским делом“, иначе у нас мог бы зародиться еще один маленький рассадник микробов!»

На секунду мне показалось, что он вот-вот выйдет из себя. Но он громко рассмеялся и, повернувшись к остальным, с огоньком в глазах сказал: «Прокурор, как всегда, прав, он готов к любой опасности. Запомните мои слова – он умнее вас всех, вместе взятых!» И дружески похлопал меня по щеке.

Я почувствовал их ненависть ко мне со всех сторон. Они знают, что я единственный из них, кто осмеливается ответить Старику, и что это не вызывает у него недовольства. Тем не менее мне по-прежнему не по себе. Его растущая озабоченность сионизмом слишком напоминает старые проблемы. Уверен, нас ждет долгая и трудная зима.

Москва, сентябрь 1952 года

Жара продолжается. Город высох, как казарма. Даже молодые саженцы внутри Кремлевской стены засохли и погибают, несмотря на регулярный полив дважды в день.

Настроение у меня плохое, нервы расшатаны. Мой врач, который сам глубоко обеспокоен растущими слухами, винит в моем состоянии чрезмерное употребление алкоголя и прописал мне неприятную диету из фруктов, йогурта и горьких сиропов.

Нина и Сергей все еще в Сочи. Им лучше держаться подальше от Москвы. Дело Игнатия и еврейских врачей еще не дошло до кульминации, но я решил обсудить этот вопрос с Никитой Сергеевичем^[23] лично, потому что он и Игнатьев близки, как две мыши в кладовой.

Между тем вчера произошел неприятный инцидент. Я возвращался на «паккарде» на Малую Никитскую, когда мы застряли на перекрестке Арбата. В этот момент улицу переходила стайка молодых девушек, очень нарядных и хорошеньких, в темно-синих накидках, коротких платьях и белых носочках. Рафик, который был рядом со мной, сразу прочитал мои мысли и сказал, что это ученицы младших классов балетного училища Большого театра.