Книга Дневник Берии, страница 83 – Алан Эмлин Уильямс

— Где Борис? – наконец спросил я.

— Думаю, пошел прогуляться. Ты ведь не будешь меня доставать?

— Значит, предлагаешь тебя поделить?

— Почему бы и нет? Вы такие разные. И вообще, разве у тебя никогда не было романа с двумя девушками сразу?

Я встал.

— Это совершенно не имеет отношения к тому, зачем мы здесь собрались. Главное, чтобы ты продолжала работать… – Я посмотрел на часы. – Не знаю, как это воспримет Борис.

— Борис очень понимающий.

— Скорее всего, он просто благодарен, – язвительно заметил я и уже собирался уйти, когда Татана схватила меня за руку.

— Пожалуйста, Том, не сердись. Это все испортит, а ведь все было так здорово.

— Лучше займись своей работой, – сказал я и быстро пошел мимо рыбацкого порта вдоль морской дамбы.

Возможно, мне следовало принять ситуацию, как Борис принял подаренную в грузинском ресторане бутылку водки. Грузины породили Сталина и Берию, а еще Татану Шумару, приглашенную аспирантку Королевского колледжа, чье тело я желал.

В ту ночь я снова любил ее, несколько раз и жестко. Она сказала, что ей нравится, когда ее щиплют и шлепают. Я шлепал ее, пока у меня не заболела рука и она не завизжала, и тут услышал, как Борис стучит в дверь. Татана тотчас что-то крикнула по-русски, и он ушел.

— Он думает, ты причиняешь мне боль! – хихикнув, сказала она, притянула меня к себе и снова принялась извиваться, стонать и кусать подушку.

Потом, лежа и слушая треск выстрелов на илистой отмели, я понял, что лучше потеряю лицо, чем ее. Проблема была в том, что такое же решение, очевидно, принял Борис.

Следующие несколько недель были непростыми. Неорганизованностью Татана, пожалуй, превосходила Бориса, а оба они требовали от меня терпения и такта, утомляя сильнее самой работы. Она в основном состояла из второй редакции машинописного текста по мере его перевода, при этом Борис отстаивал детали, а Татана спорила о языковых нюансах. Она работала медленно, в свободное время, и не терпела малейшего намека на спешку. В обсуждениях они часто переходили на русский, сильно меня раздражая, а я изо всех сил старался удержать Бориса от добавления еще более провокационных материалов.

Он стал совсем другим человеком. Раз в неделю ходил к парикмахеру, каждое утро, а иногда и вечером, тщательно брился, всегда благоухал дорогим одеколоном, а ногти были подстрижены под корень и напоминали розовые зубы. В конце первой недели я между делом спросил его, что он думает о Татане.

— Я люблю ее, – сказал Борис, – как сестру. А еще я обожаю ее тело – идеальный инструмент любви. – Затем он беззлобно добавил: – Но я должен тебя предупредить, mon cher, не преследуй ее. Грузины – народ очень страстный, но очень независимый. Если ты попытаешься их преследовать и выследить, они убегут в горы и исчезнут. Знаешь, Тбилиси перестраивали чаще, чем любую другую столицу мира.

Я не понимал, как эта последняя деталь может объяснить привычки Татаны, разве что Борис заверил меня, что никому никогда не удавалось подчинить Грузию более чем на одно поколение.

Мы занимались с ней любовью поочередно каждую ночь, и, казалось, ее страсть и мастерство никогда не ослабевали и не менялись.

И я в нее влюбился. Это было одинокая, неудовлетворенная любовь, о которой я не мог сказать ни ей, ни Борису, она превратилась в тайную боль, периодически сменяющуюся приступами наслаждения, за которыми следовали горькие часы ожидания моей очереди.