Книга Луна в тумане, страница 72 – Генри Лайон Олди

Сто лет, подумал я. Даже больше. Редкость хранится в доме Миуры годами и десятилетиями, пока курьеру-делопроизводителю вдруг не приходит в голову разнести ценный фонарь вдребезги и превратиться в одержимого. От горя, что ли? И свеча… Такое впечатление, что одержимый не мыслил себя без света, вот и запалил свечу, поскольку разжечь фитиль в изуродованном фонарном гнезде уже не было возможности.

— Что во второй сумке, господин? — поинтересовался старьевщик.

— Неважно, — отмахнулся я.

Показывать дядюшке Кэндзиро лютню не имело смысла. «Мне сообщил знакомый из полицейского участка, — сказал архивариус Фудо, когда мы сплетничали в канцелярии, — у него жена играет на биве. Инструменту лет сто, если не больше». Уверен, старьевщик всего лишь подтвердил бы сказанное архивариусом, а еще прочел бы мне утомительную лекцию о конструкциях музыкальных инструментов.

Фонарю больше ста лет. Лютне — тоже.

Это что-то значит?

— Благодарю за помощь, — я положил на верстак связку медяков. — Если мне будет нужно что-то еще, я зайду снова.

— Помощь? Неужели в дознании?

Он спросил так тихо, что я едва услышал вопрос.

— Ваши плети, — вдруг произнес Кэндзиро, свистнув простуженной носоглоткой. — Это новодел. Если вас уверили, что они — раритет, представляющий ценность, вас обманули. Вы дорого дали за них?

Я собрал обломки фонаря в сумку.

— Знаю, — согласился я. — Это подарок.

Во дворе я услышал, что старьевщик вернулся к работе. Стук молоточка, да. И песня, снова песня. На этот раз я сумел не только узнать мелодию, но и разобрать слова.

…если все дурней дурного,

Отчего же не сплясать?

Высоки скалы над морем,

Остры камни на берегу,

Спаси мою душу, Башня Света!

Если первые две строки были известны каждому, кто хоть раз плясал на празднике Обон, то с тремя последующими строками все обстояло сложнее.

Так пел слепой монах, подталкивая Хамаду Оридзаки к самоубийству.

— Рэйден-кун? Хвала богам!

Судебный секретарь сиял от радости:

— Не передать, как я тебе рад! Да ты мой спаситель!

Не подав виду, что удивлен до глубины души, я отметил это внезапное «-кун». Принятое между близкими приятелями или членами семьи, такое обращение сразу сокращало дистанцию, провозглашая дружелюбие и неформальность общения.

Здесь, в канцелярии суда, даже учитывая тот момент, что мы с Таро были наедине, оно звучало так же неестественно, как и подчеркнутая, едва ли не официальная холодность Таро Кисиды на морском берегу.

— Что я слышу? Ты возносишь меня до небес, Таро-кун!

Поразмыслив, я решил поддержать предложенный тон.

— Присаживайся! Никто не спотыкается, сидя на подушке!

— Спасибо, не откажусь.

Эти двое ипостасей — Таро-весельчак и Таро-чиновник. Они менялись местами без предупреждения, без видимой причины, не обращая внимания на место и обстоятельства. Кажется, в их компании не было главного, кто был бы способен управлять переходом. Раньше я знал только весельчака. Похоже, я вообще мало знал этого человека.

Где двое, там и третий. Кем еще мог обернуться Таро, если ему приспичит?

— Так от чего же я спас тебя?

— От скуки! Ты и не представляешь, какая это страшная вещь! Вот ведь несносная старуха! От нее у нас мухи на лету дохнут. Веер не помогает, развеиваю, чем придется…