Книга Госпожа Туманова. Коллекция проклятий, страница 165 – Сандра Барро

Матушка коснулась моей руки своей сухой ладонью.

— Я могу помочь только ослабить печать и научить, как её сдерживать. Но справляться придётся тебе само́й. Если гордыню свою обуздать сможешь и силу эту на благо и спасение людей направишь, в том, и будет твой путь, твоё предназначение. Сила эта тебе не только на погибель дана, но и на излечение — и тебя, и страждущих. А каким ты пойдёшь путём… то только Господу ведомо да тебе...

Я бережно взяла сухую, почти невесомую руку матушки, прижалась к ней горячим лбом, ища утешения, а затем с благодарностью поцеловала.

— Научи, матушка, — искренне попросила я. — Гордыню я укротить смогу, только непонятно мне, как я с такой тьмой внутри смогу людям помогать.

Феофания посмотрела на меня со смиренной, понимающей улыбкой.

— А вот сейчас прямо и проверим. Пойдём-ка, — негромко произнесла она, опираясь на подлокотники и поднимаясь из кресла.

Мы вышли из сумрачной кельи и пошли по тихим прохладным монастырским коридорам. У одной из закрытых дверей нам навстречу поднялась измученная с виду монахиня.

— Что там, Прасковья? Всё так же? — останавливаясь, спросила старица.

— Да, матушка, — Прасковья сокрушённо покачала головой и перекрестилась. — Девица эта... ведь совсем ребёнок ещё, а такие речи срамные изрыгает, что сил никаких нет слушать. И урчит, прости Господи, ну, чисто кошка мартовская.

— Так то не она это, — спокойно ответила Феофания и повернулась ко мне. — Подселенец в ней сидит. Лярва похоти. Ну что, милая, давай посмотрим, что выйдет из твоего умения теперешнего. Я уже два дня бьюсь над этой юницей. Да только, видать, силы мои уже не те или не то делаю.

Старица тоже осенила себя крестом и продолжила:

— Привезли давеча отроковицу, шестнадцати лет всего. Ариной кличут. — Тихо заговорила Феофания, и её голос эхом отдавался от сводов. — Из простых они, из купцов. Отец привёз и рассказал, что девка до самой Пасхи тише воды, ниже травы ходила. Покорная, ласковая — загляденье, а не дочка. После праздников уж и просватать её должны были, жених хороший присмотрелся. И вдруг, как бес в неё вселился... взбеленилась, сватов поганой метлой погнала, слова такие кричала, что у родителя борода дыбом встала. А дальше — хуже. Стала зятю своему, мужу сестры старшей, глазки строить, да так бесстыдно, что и помыслить грешно. Мать её ночью заприметила, как та в окно сиганула прямо в одной рубахе. Отец с братьями в погоню, а девка прыткая: в подворотнях, как тень скрылась.

Матушка горестно покачала головой.

— Когда нашли её, она уж на улице к мужикам приставала, себя предлагала, срамница… Отец, знамо дело, за волосы да домой. Порол батогами нещадно, чтоб дурь выбить. А той будто и не больно вовсе. Смеётся, Полюшка, в голос хохочет, аж слёзы из глаз градом, и такую хулу на святых изрыгает, что мороз по коже.

Феофания замерла, подняв руку и призывая к тишине. Я послушно застыла рядом, боясь даже вздохнуть, и мы обе прислушались. Урчание на мгновение стихло, сменившись прерывистым сопением.

— Вот и пойми теперь, где там ребёнок, а где гадина эта. Но ты, Полина, не бойся. Тьма тьму чует, она перед силой клонится. Попробуй слово своё сказать.

Тяжёлый засов скрежетнул, и матушка медленно толкнула дверь. Та поддалась, открывая путь в келью, залитую обманчиво ярким солнцем. В нос ударил запах ладана, застоявшегося пота и чего-то острого, кислого. Так пахнет страх вперемежку с безумием.