Книга До моей смерти восемь лет, страница 2 – Марина Исайр

Кулон пропал за неделю до ареста.

Я искала его весь вечер. Ливия помогала. Она заглядывала под подушки, открывала шкатулки, успокаивала меня и клялась, что украшение найдётся.

Нашлось.

На её груди.

Я посмотрела на кулон, потом на Ливию.

— Тебе идёт, — сказала я.

Она вздрогнула. Слёзы на её щеках блестели вполне правдоподобно.

— Элиана…

— Не надо. Хоть сейчас не надо.

Ливия сжала пальцы на ткани платья. Тёмно-синего, свободного у талии.

Я заметила живот раньше. Ещё когда её подвели ближе к помосту. Просто разум отказывался складывать простые вещи в один ответ. Платье. Рука на животе. Кассиан, стоящий чуть впереди, будто закрывает её от ветра.

Я посмотрела на мужа.

Он отвернулся.

Вот и весь ответ.

— Давно? — спросила я.

Ливия вытерла слёзы. Осторожно, чтобы не испортить лицо.

— Ты правда хочешь говорить о таком сейчас?

— А когда ещё? Завтра мне будет неудобно.

У Кассиана дрогнула щека.

Ливия опустила взгляд.

— Ребёнок Морвенов должен родиться у женщины, которая умеет выживать.

Как интересно.

Я прожила двадцать семь лет и только на собственной казни узнала, что выживание теперь считается добродетелью, если ради него можно предать подругу.

— Значит, ты справилась, — сказала я.

Она побледнела сильнее. На миг я почти поверила, что ей стыдно. Потом вспомнила письма, свидетелей, флакон с ядом в моей шкатулке и передумала.

Стыд редко носит чужие украшения.

На площади кто-то выкрикнул:

— Леди Вейр невиновна!

Толпа зашумела. Стражники сразу двинулись туда, откуда донёсся голос. Люди расступались неохотно, но быстро: никто не хотел получить древком копья по рёбрам ради чужой беды.

Я успела увидеть седого мужчину с рассечённой бровью.

Томас.

Старый управляющий моего отца. Мне говорили, что он уехал из столицы после болезни. Потом — что умер. Потом я перестала спрашивать, потому что в доме Морвенов вопросы считались дурным тоном, особенно мои.

Томас стоял в толпе и смотрел на меня так, будто я всё ещё была дочерью его господина, а не осуждённой преступницей.

Глупо.

От одного взгляда захотелось заплакать сильнее, чем от приговора.

Меня не забыли. Меня просто отрезали от тех, кто мог бы вспомнить.

На помост поднялся верховный судья. Красная мантия тащилась по мокрым доскам. Накануне всю ночь шёл дождь, и площадь ещё не успела высохнуть. Хорошая погода для казни: грязь, серое небо и воздух, от которого кости сводило.

Судья развернул свиток.

Я знала текст почти наизусть. За последние дни его читали столько раз, будто повторение могло сделать ложь законной.

Меня обвиняли в измене короне, связи с северными мятежниками, передаче тайных дорог через перевал Мёрзлой реки и отравлении наследного принца.

Смешно.

Я даже дорогу к дворцовой кухне нашла бы не с первого раза, если бы меня попросили.

Но у суда были письма с моей печатью. Почерк почти мой. Слова, которых я никогда не писала. Обещания, которых никогда не давала.

Были свидетели. Двое слуг, которых я не помнила. Один конюх, якобы видевший меня у дворцовых ворот в ночь отравления. Горничная, уверявшая, что принесла мне флакон из тёмного стекла.

Флакон потом нашли в моей шкатулке.

Между письмами от отца и засохшей веткой северного терновника.

На пробке оставался слабый след родовой магии Вейр.

Самым страшным оказался бокал принца. На серебряном ободе маги суда нашли белого ворона — почти невидимого, но достаточного для приговора.