Книга После развода. И не друг, и не враг..., страница 54 – Анна Варшевская

— Господи, — закатываю глаза. — Да что ты несёшь?!

— То, что вижу!

— А что ты видишь, Константин Альбертович? — специально выделяю отчество. — Что мне кто-то улыбнулся? Цветы подарил? Или тебя задевает сам факт, что мир не останавливается, пока ты изображаешь из себя обиженного самца?

Он резко делает шаг ко мне.

— Следи за словами!

— А ты следи за собой! — огрызаюсь тут же. — Ты кто мне сейчас? Главный врач? Тогда говори со мной по работе. Бывший муж? Тогда поздно. Ревнивый собственник? Тогда вообще мимо, адресом ошибся!

Он смотрит так, словно сейчас хочет то ли поцеловать меня, то ли схватить за плечи и встряхнуть как следует.

И, зная Тейхмана, оба варианта одинаково вероятны.

— Значит, так, — говорит наконец тихо, почти сквозь зубы. — Я терпеть не могу, когда вокруг тебя вьются всякие…

— Всякие кто? — перебиваю моментально. — Терапевты? Отцы родивших дочерей? Пациенты? Мужчины в принципе? Может, мне паранджу надеть и из кабинета не выходить, чтобы твоя тонкая душевная организация не страдала?!

— Лара!

— Что — Лара? — чувствую, что теперь уже меня с головой накрывает злостью. — Это ты мне вчера устроил цирк, а сегодня продолжаешь! Определись уже, чего ты от меня хочешь! Чтобы я ревновала? Чтобы сидела и ждала, пока ты наиграешься в сурового главврача? Не дождёшься. Чтобы никто, кроме тебя, не смел дарить мне цветы? Так и ты не даришь! Всё, Кость, поздно, поезд ушёл!

— Ах вот как, — очень тихо говорит он.

Плохо.

Когда Костя начинает говорить таким голосом, ничего хорошего из этого обычно не выходит.

И я вдруг понимаю, что ещё немного — и мы опять свалимся в конкретный такой скандал, из наших худших, как было перед разводом. Уже почти свалились. Опять начнём мериться обидами, злостью, уязвлённым самолюбием. А я ведь вообще-то хотела поговорить с ним.

И не об этом.

Резко выдыхаю, отворачиваюсь на секунду, заставляя взять себя в руки, потом снова смотрю ему в лицо.

— Хватит, — говорю уже другим тоном. — Всё. Мне не до этого.

Он хмурится.

— До чего именно?

— До твоих истерик на ровном месте.

— Это у меня истерика?

— Да, Кость. У тебя. И у меня сейчас будет, если ты не заткнёшься и не послушаешь наконец, — стискиваю пальцы так, что ногти впиваются в ладонь, решаясь, и выпаливаю: — Тебе нужно увидеться с матерью.

Он замирает.

Прямо физически замирает. Как будто я не фразу сказала, а ударила его чем-то тяжёлым под дых. Молчит. Я тоже молчу несколько секунд, давая словам улечься у него в голове.

— Что? — произносит мужчина наконец.

— Ты меня слышал, — качаю головой.

— С чего вдруг?

— С того, что она плоха, — отвечаю устало. — Очень плоха. И дальше будет только хуже. А может, и не будет уже никакого «дальше»… Как повезёт.

У него каменеет лицо.

— Откуда ты знаешь?

Вот теперь можно было бы и съязвить. Спросить, не хочет ли он включить мозги и подумать, откуда я могу знать такие вещи. Но мне вдруг становится так тошно от всего этого, что сил на язвительность уже нет.

— Потому что я езжу к ней, — говорю спокойно. — Давно. Регулярно. Потому что она под присмотром, и я за этим присмотром слежу. Потому что я оплачивала и оплачиваю её содержание. Потому что кто-то же должен был.

Он смотрит на меня так, словно я с ним внезапно на незнакомом языке заговорила.

Ну да. Это я и предполагала.