Книга (не) Развод под Новый год. Загадаю счастье, страница 27 – Лера Корсика

— Его нашли в канализационном колодце со сломанной лапой. Его бы не спас чек. Его спасли руки наших сотрудников. Руки ветеринара, который три часа делала операцию. Руки волонтёров, которые по очереди дежурили у него после. Мои руки, которые вытирали ему слезы, когда ему было больно. Это и есть благотворительность, Кристина. Грязь под ногтями, шерсть на одежде. А не духи «Молекула» в стерильном офисе.

Я видела, как её улыбка сползла на долю секунды. Я говорила спокойно, без выкриков, глядя прямо на неё, а не в камеру.

— А что касается «естественной среды»… — я обвела взглядом вольеры, — да, здесь пахнет жизнью. Настоящей. Иногда грубой, иногда больной, но честной. Здесь не пахнет ложью и поддельными чувствами. И знаете, я действительно сюда приезжаю, чтобы отвлечься. От искусственности. От людей, которые играют роли даже перед самими собой. Здесь меня понимают без слов. И я их — тоже.

Кристина застыла. Её лицо стало маской, но глаза выдавали ярость. Она рассчитывала на истерику или униженное молчание. Она не рассчитывала на эту ледяную, достойную отповедь, которая выставляла её благотворительность пустой и показной.

— Вы… вы неверно меня поняли, — попыталась она парировать, но уверенность в её голосе дала трещину. — Я очень занятой человек, но все же я хотела помочь… и деньги — без них никто бы здесь не работал!

— Помощь здесь всегда принимается с благодарностью, — перебила я её, всё так же ровно. — Чек можно оставить Наталье в администрации. А сейчас, если вы не против, у меня много работы. Не стерильной. Тяжелой, грязной, настоящей. Я ее не боюсь. Барс, пойдём.

Я повернулась и, не оглядываясь, повела собаку в сторону служебного выхода, оставив Кристину стоять посреди коридора с мнущимся оператором и неудавшейся попыткой триумфа. Моя спина была прямая. Я не дала ей того, чего она хотела — моих слёз, моего унижения. Я дала ей зеркало.

И, судя по гробовой тишине, которую я оставила за собой, своё отражение ей не понравилось.

— Стой! — ее нервный оклик догнал меня уже в конце коридора.

Нервный цокот ее каблуков.

Я тяжело вздохнула. От ее едкого парфюма подкатывала тошнота. А от ее холеной, сверкающей внешности хотелось протереть слезящиеся глаза.

— Катя. Ты не понимаешь. Я люблю его. Ты должна его отпустить!

Я обернулась медленно, будто преодолевая сопротивление густого киселя.

Барс тут же встал между нами, его низкое, предупреждающее рычание наполнило узкое пространство.

Кристина стояла в нескольких шагах, ее лицо, только что сиявшее приторной маской, исказила неподдельная, злобная настырность. Глаза горели. Не от слез, а от дерзкой решимости. Она перешла на «ты», отбросив светские условности, будто мы были не соперницами, а детьми, делящими игрушку.

— Ты что сказала? — мой голос прозвучал тихо, но я сама услышала в нем опасный, незнакомый оттенок.

— Ты слышала, — она выдохнула, подступив на шаг ближе, не обращая внимания на Барса. Ее шепот был резким и громким. — Я его люблю. Мы любим друг друга. Это настоящее. А что у вас? Жалость, привычка, удобство! Ты его душишь! Ты со своими собаками и вечными разговорами о благотворительности! Он задыхается! Он хочет жить, а не существовать в этой… этой вашей законсервированной банке! Он достоин такой принцессы как я!