Книга (не) Развод под Новый год. Загадаю счастье, страница 24 – Лера Корсика

И вот теперь, когда мой личный мир рухнул, я снова ехала сюда. Не как хозяйка или благотворитель. Как раненое животное, ищущее свою берлогу. Мне нужно было ощутить под пальцами шершавые языки, услышать нетребовательное сопение, вдохнуть этот едкий, честный запах жизни без прикрас.

В приюте всегда можно было занять руки и голову чем-то мирским и важным, выбросив тяжелые мысли. Нужно было убирать, мыть, кормить — делать что-то простое и понятное, где результат виден сразу: наполненная миска, чистая подстилка, благодарный взгляд.

Это было единственное место, где я всё ещё чувствовала себя человеком. А не дурой, не слепой, не обманутой женой. Здесь моя боль имела смысл и применение. И я цеплялась за это знание, как утопающий.

И вот сегодня было так плохо, что я поняла — мне нужно туда. Нужно физически, срочно. Иначе я развалюсь на кусочки прямо здесь, в этом идеальном, пустом доме.

Я натянула старые, выцветшие джинсы, свободный свитер, который Марьяна Ивановна когда-то связала мне, и кинулась в машину.

Дорога осталась в памяти размытым пятном за лобовым стеклом.

В приюте пахло жизнью — непарадной, но честной. Я молча кивнула ветеринару Анне, взяла ведро и тряпку и пошла мыть пол в карантинном блоке. Механические движения, знакомый до боли, лязг замков, скулеж и радостный лай. Руки сами делали дело, а голова понемногу переставала гудеть. Потом я пошла в общий вольер.

И мой любимец, тут же подбежал, виляя обрубком хвоста.

Это был Барс. Не породистый красавец, а дворняга неизвестного происхождения, но невероятно, дико красивый. У него была шерсть цвета рыжего песка и волчьего серебра, уши, одно стоячее, другое чуть надломленное в бою, и глаза — янтарные, умные, знающие цену и ласке, и подлости.

Сергей от чего-то его терпеть не мог. Меня это ранило. Собака-то в чем виновата?

«Зачем тебе эта шавка? Мы можем взять хоть бернского зенненхунда, хоть вельш-корги — любую породу, за любые деньги, которая будет соответствовать…» Он не договаривал «нашему статусу». Но моё сердце навсегда оставалось здесь, с этим псом, который смотрел на меня так, будто видел насквозь и всё равно любил.

Я присела на низкую лавочку у вольера. Барс тут же положил свою тяжёлую, тёплую голову мне на колени. Я обняла его, уткнулась лицом в шерсть, пахнущую соломой и чем-то простым, звериным. Начала чесать ему за ухом, там, где он обожает. Он зажмурился и издал глухое, блаженное урчание. Я раскачивалась еле-еле, в так этому урчанию. Слёзы текли по щекам сами собой, тихо, без рыданий, впитываясь в его шерсть. Это было медитативно, гипнотически успокаивающе.

Мир сужался до точки: вот я, вот он, вот тихое скрипение лавки и преданное тепло под рукой. Никакого Сергея. Никакой Кристины. Никакой лжи. Только жизнь как она есть.

И вот в этой хрупкой, восстанительной тишине я подняла глаза — и увидела пятно. Яркое, нелепое, чужеродное пятно в моём безопасном мире.

Это была она. Кристина.

Что она здесь делает? Это было словно дурной сон.

Она стояла посреди вычищенного мной коридора, как картинка из глянца, вброшенная в черно-белую хронику. На ней было белое, до неприличия нарядное пальто, кожаные лосины и те самые сапоги на убийственной шпильке. От неё на всю округу благоухало теми самыми духами, «Молекулой», едкой и сладкой, которая вонзалась мне в ноздри, как напоминание о том кошмаре в квартире. Рядом с ней топтался молодой человек с камерой на плече, а другой — с микрофоном-пушкой.