Книга Одержимые, страница 92 – Витольд Гомбрович

И однако, профессор чувствовал, что их отношения отнюдь не просты и безоблачны. Он не раз ловил на себе взгляды князя, свидетельствовавшие о том, что старик тоже наблюдает за ним, изучает украдкой – и в постоянном напряжении ждет от него некоего откровения.

Вероятно, князь не совсем отказался от мысли, что Сколинский все же является мистическим посланцем Франека, по неизвестным причинам не желающим раскрывать свое инкогнито. Таким образом, их близость, укреплявшаяся на почве мелких повседневных и житейских вопросов (вроде наведения порядка в комнате), сопровождалась одновременно глубоким недоверием, тревожным ожиданием чего-то «потустороннего».

О, какого напряжения душевных сил это стоило профессору! Огромный безлюдный замок с его шепотами, бесконечными лабиринтами, сыростью и меланхолией мог расшатать нервы любого непривычного и плохо адаптирующегося человека. А тут еще ежедневное общение с несчастным сумасшедшим. А также – непрекращающаяся война с Холявицким, постоянное ожидание подвоха или атаки с его стороны. А еще – ужас полотенца, мерзость и жуть той комнаты! Реальные опасности переплетались с безумием, помешательством и метафизической горечью, земное – с потусторонним, заключенным в безмолвии древних стен.

В старую кухню Сколинский больше не заглядывал. Не хотел вновь испытывать отвращение и страх. Профессор не раз спрашивал себя: почему бы просто не войти и не выбросить эту жуткую тряпку? Но он боялся… Хоть и не верил в дьявольское – в буквальном смысле – происхождение этого явления, но все-таки допускал, что здесь могут действовать какие-то малоизученные силы природы, с которыми следует быть осторожным. Он знал, что разрыв цепи во время спиритического сеанса может вызвать болезнь или смерть медиума. Короче говоря, профессор предпочитал не приближаться к полотенцу, хотя то и было, по сути, его союзником, поскольку держало в страхе Холявицкого и Гжегожа…

Зато профессор предпринял кое-какие шаги с целью отыскать Зюлковскую. Только она могла рассказать о «знаке». К счастью, контакты профессора с внешним миром были неподвластны Холявицкому. Сколинский не хотел покидать замок, опасаясь, что в его отсутствие секретарь что-нибудь учинит, однако мог действовать при помощи писем.

Профессор, не вдаваясь, впрочем, в подробности, известил о своем пребывании в замке пани Охоловскую. Кроме того, он обратился к одному из своих варшавских знакомых с просьбой разыскать и расспросить Зюлковскую – не помнит ли она, какой именно жест так расстроил князя Гольшанского?

Вскоре пришел ответ. Экономку нашли без труда. Однако она ничего не помнила.

Это было вполне естественно – ведь прошло столько лет. Знакомый профессора писал, что подробно расспросил женщину, но та, во-первых, страдает склерозом, а во-вторых, от природы не слишком сообразительна. Да, Зюлковская вспомнила, что князь испугался и закричал: «Знак, знак!» – когда она вошла в его комнату. Но сделала ли она тогда какой-то определенный жест – не помнит.

— Что же нам теперь предпринять, дорогой Гжегож? – разочарованно спросил Сколинский, когда камердинер вечером передал ему письмо.

— Ну… ничего не попишешь. Никак не узнать.

— Но мы должны узнать! Придется мне самому с ней поговорить.

— Если вы уедете, секретарь может натворить тут дел!