Книга Одержимые, страница 93 – Витольд Гомбрович

Профессор решился на крайние меры. Если он не может поехать к Зюлковской, пусть Зюлковская приедет к нему. И он попросил своего варшавского знакомца отправить старуху в Мыслочь – сколько бы это ни стоило.

В строжайшей тайне от Холявицкого Гжегож поселил ее у лесника, в паре километров от замка. Леснику сказали, что бывшая экономка приехала отдохнуть с разрешения князя.

Сколинский навестил ее в тот же вечер. Его встретила дородная, говорливая, но совершенно выжившая из ума женщина.

— Конечно, конечно, я все помню, как сейчас. Грипп был, князь разболелся, и Гжегож тоже, я несла кофе, да, я кофе несла, а может, и поднос, скорее поднос, чем кофе, но, может, просто кофе – и тут князь вдруг заметался и как закричит! За привидение меня принял! А какой знак я сделала… Рукой пошевелила? Или головой кивнула? А может, зубами скрипнула? Я все думаю, но никак не могу вспомнить.

Профессор пообещал ей щедрую награду, если она вспомнит, однако это дало обратный эффект. Экономка, и так уже измученная расспросами, которым подвергалась несколько дней подряд, начала суетиться, на пробу совершала самые нелепые движения, напрягала память, но в результате окончательно запуталась.

— Может, я ногу подняла?

— Зачем вам было поднимать ногу, если вы принесли кофе?

— А может, за колено схватилась? Могло стрельнуть в ноге от ревматизма.

Профессор оставил ее в покое.

В замок он попытался вернуться незаметно, но Холявицкий, должно быть, увидел его в окно, так как за ужином поинтересовался:

— Вы уходили?

— Прогулялся немного.

Однако секретарь сомневался, что Сколинский стал бы покидать замок без веской причины – даже на короткое время. И таким-то вот образом они постоянно следили друг за другом, контролируя каждый шаг.

Дошло до того, что все (включая Гжегожа, который тоже интересовался развитием событий) большую часть дня дремали, чтобы не терять бдительности ночью. Ночь была опаснее. Уж лучше днем позволить себе немного отдохнуть.

Лишь работа над каталогизацией и оценкой антиквариата поддерживала в профессоре подобие равновесия. Ежедневно он посвящал этому занятию несколько часов.

Какие же удивительные вещи он находил! От картин Сколинский перешел к гобеленам, фарфору, серебру, древним доспехам шестнадцатого и семнадцатого веков – и на каждом шагу обнаруживал потрясающие раритеты. Несколько великолепных часов времен Яна Казимира. Два знаменитых гобелена. Бесценную коллекцию старинных польских ковров.

Плюс к тому – открытия в плане архитектуры. Да взять хоть замковый двор, который хранил следы прекрасного, пускай и строгого стиля! Если восстановить его первоначальный облик, убрать все уродливые пристройки, какой потрясающей резиденцией стала бы Мыслочь!

Холявицкий, с замиранием сердца наблюдавший за изысканиями Сколинского, упорно, как умел, организовывал оборону и контрнаступление.

Вся эта история со старой кухней обрушилась на него как гром среди ясного неба. Лишь теперь, когда ему пришлось бороться за влияние на Гольшанского, секретарь понял, как мало он знает о прошлом князя, как плохо разбирается в закоулках его больной психики. Холявицкий чувствовал, что профессор, хоть и пробыл в замке всего несколько дней, осведомлен гораздо лучше и владеет какими-то тайнами, которые позволяют ему действовать согласно четкому плану.