Книга Изгнанница, страница 39 – Наталия Леонова

Не просто грубо и жадно — а отчаянно, как будто боялся, что она исчезнет, растворится в этом бальном воздухе. Его губы вдавились в ее, горячие, требовательные, почти злые. Он приоткрыл ее рот языком, ворвался внутрь, и в этом движении было все: и ревность, и страх, и тоска, и бессильная злоба на самого себя. Она чувствовала, как дрожат его пальцы в ее волосах, как тяжело он дышит — прерывисто, как после бега.

Затем он оторвался от ее губ, но не отпустил. Переместил руку ей на затылок, придерживая, и припал губами к ее шее — жарко, жадно, почти болезненно. Она почувствовала, как он впился в кожу, как засосал, оставляя влажный, горячий след. На секунду стало больно, потом — жгучее, стыдное тепло. Он не отпускал, будто хотел, чтобы этот отпечаток остался навсегда — немая метка, знак того, что она принадлежит ему. Она закусила губу, чтобы не вскрикнуть. По спине пробежали мурашки. Внутри все перевернулось — страх смешался с чем-то еще, чему она не смела дать имя.

Анастасия замерла, ошеломленная. Сердце колотилось где-то в горле, в висках стучала кровь. Она не оттолкнула его. Наоборот — ее руки сами поднялись, легли ему на грудь, сжали ткань сюртука. Она не отвечала, но и не отстранялась.

В коридоре послышались шаги. Кто-то прошел мимо — усмехнулся, судя по звуку. Анастасия закрыла глаза. Все, что осталось в этом мире — его руки, его губы на ее шее, его отчаянное дыхание.

Он оторвался от нее, но не отпустил. Лбом прижался к ее лбу, тяжело дыша. Его рука все еще лежала в ее волосах.

— Поедем домой, — сказал он хрипло, почти умоляюще.

Она кивнула, не открывая глаз.

В карете они молчали. Он смотрел в окно, она — на свои руки. Никто не произнес ни слова. Только стук копыт и скрип колес. Внутри Анастасии клокотала злость — и странное, пугающее возбуждение.

Дома, в прихожей, она скинула шаль — и холодный воздух коснулся шеи, там, где он оставил свой след. Кожа горела, саднила. Анастасия машинально провела пальцами, поморщилась и повернулась к нему.

— Зачем ты это сделал? — спросила она, впервые сказав «ты». — Ты оставил метку. Теперь все увидят.

Он снял сюртук, повесил на вешалку. Движения были резкими, нервными. Но когда он повернулся к ней, его взгляд упал на ее шею — на багровое пятно, которое он сам оставил. На секунду он замер, будто только сейчас осознал, что наделал.

— Ты знаешь зачем, — ответил он глухо.

— Хочу слышать.

Он шагнул к ней. В его глазах горел тот же темный огонь. Она видела, как вздымается его грудь, как сжаты кулаки.

— Я ревную, — сказал он. — Да. Ревную. К каждому, кто смотрит на тебя. Кто улыбается тебе. Кто смеет приближаться. Кто смеет говорить с тобой так, как не говорю я.

— И поэтому ты оставляешь на мне свои метки? — голос ее дрогнул, но не от страха — от злости и обиды.

Он шагнул еще ближе, почти вплотную, взял ее за подбородок, повернул ее голову, рассматривая след на шее. Пальцы его дрожали.

— Чтобы ты помнила, — сказал он хрипло, почти шепотом. — Что ты моя.

Она смотрела на него, и внутри нее смешалось все — гнев, облегчение, странная радость.

— Но ты же не любишь меня, — сказала она. — Зачем ревновать?

Он молчал. Долго. Так долго, что она уже хотела отвернуться.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Не могу объяснить. Но не могу иначе.