Книга Изгнанница, страница 42 – Наталия Леонова

Ночью, когда гости разъехались, он пришел к ней. Не говоря ни слова, раздел ее, уложил на кровать и любил долго, почти отчаянно — так, как будто хотел запомнить каждую частичку ее тела. Она отвечала, не сдерживая стонов, не пряча лица. Они оба знали — это прощание. С Петербургом. С прошлым. С тем, что было между ними.

— Ты не оставишь меня? — спросила она, когда они лежали в темноте, мокрые от пота. — Никогда, — ответил он. — Я всегда с тобой.

Утром, когда карета ждала у крыльца, они вышли вместе. Он подал ей руку, помог сесть. Она не спросила «ты меня любишь?». Он не сказал «я люблю тебя».

Они ехали к порту молча. Но их пальцы были переплетены, и она чувствовала тепло его руки сквозь перчатку.

Санкт-Петербург — Константинополь, осень 1819 — весна 1820 года.

Дорога была долгой. Сначала карета до Одессы — десять дней тряски по разбитым трактам, ночевки на постоялых дворах, где пахло щами и прелой соломой. Анастасия сидела у окна кареты, смотрела на бескрайние степи, на редкие деревни с черными от копоти избами, и молчала. Алексей сидел напротив, читал какие-то бумаги, делал пометки на полях. Они почти не разговаривали. Зачем? Все, что нужно было сказать, они говорили ночью.

А по ночам, в гостиницах или на постоялых дворах, он приходил к ней. Или она к нему — теперь это не имело значения. Они занимались любовью молча, яростно, не сдерживая себя. Она царапала его спину, он кусал ее плечи. Это был не секс — это был выплеск. Выплеск всего, что накопилось за годы молчания.

— Ты не устала? — спросил он однажды утром, когда они сидели в карете.

— Нет, — ответила она, не поднимая глаз от книги. — А ты?

— Тоже нет.

И снова замолчали.

В Одессе они сели на корабль — небольшой бриг «Святая Анна», нанятый для дипломатической миссии. Каюта была маленькой, тесной, с одним узким диваном и круглым иллюминатором, в который били соленые брызги. Они спали в обнимку, потому что иначе не помещались. Это сближало их — или, наоборот, делало еще более чужими. Она засыпала, чувствуя его дыхание на своей шее, и просыпалась оттого, что он уже встал и стоял у иллюминатора, глядя на море.

— Скоро будем, — сказал он на четвертый день плавания, когда на горизонте показались берега Анатолии.

— Я знаю, — ответила она.

Он подошел, обнял ее сзади, положил подбородок на плечо.

— Ты не боишься?

— Чего?

— Чужой страны. Другой веры. Людей, которые говорят на непонятном языке.

— Я всю жизнь живу среди чужих, — сказала она. — Двор — та же чужая страна.

Он не ответил, только поцеловал ее в висок.

Константинополь, ноябрь 1819 года.

Город встретил их шумом, криками торговцев, запахами специй и моря. Анастасия никогда не была в восточном городе. Она смотрела на минареты, на мечети с полусферами куполов, на пестроту одежд — фески, чалмы, шальвары, европейские сюртуки, — и чувствовала себя еще более чужой, чем в Петербурге. Здесь даже воздух был другим — густым, пряным, с нотками кофе, розового масла и дыма от кальянов.

Алексей снял дом в европейском квартале — Пера. Белый двухэтажный особняк с внутренним двором, фонтаном, журчащим среди апельсиновых деревьев, и решетчатыми окнами, выходящими на Босфор. Слуги — местные греки и армяне, говорившие по-французски, — кланялись и помогали вносить вещи. Анастасия осмотрела комнаты: высокие потолки с деревянной резьбой, мраморные полы, низкие диваны с множеством подушек, кальян в углу гостиной. Выбрала себе спальню с окнами на море — из них был виден пролив, корабли под алыми парусами и азиатский берег в дымке.