Книга Изгнанница, страница 44 – Наталия Леонова

Днем они были как чужие. За завтраком он читал французские газеты, она — романы Вальтера Скотта в переводе. За обедом — короткие фразы: «Передай соль», «Благодарю», «Сегодня будет дождь». За ужином — молчание. Иногда он приносил ей подарки — турецкий шелк (кусок длиной в три аршина за пятьдесят пиастров), духи в хрустальных флаконах (роза и жасмин, вытяжка из лепестков), янтарное ожерелье, купленное у армянского ювелира. Она благодарила холодно, он кивал и уходил.

Но ночью...

Ночью он приходил. И она ждала.

— Ты ждешь меня? — спросил он однажды, застав ее у окна в одной сорочке, с распущенными волосами. Луна светила в стекло, серебря ее фигуру.

— Нет, — ответила она. — Смотрю на звезды.

— Врешь.

— Да, вру.

Он подошел, обнял сзади, поцеловал в шею — медленно, проводя языком от плеча до уха. Она выдохнула, откинула голову ему на грудь, и забыла обо всем.

В ту ночь они занимались любовью долго, почти изнурительно. Он раздевал ее медленно, целуя каждый сантиметр кожи, — пальцы, запястья, внутреннюю сторону локтя, подколенные ямки. Она лежала на ковре перед камином (в Константинополе весной еще было прохладно), и угли отбрасывали красноватый свет на ее тело. Он вошел в нее сзади, прижимая к себе, и она застонала — громко, не стесняясь. Его руки ласкали ее грудь, живот, бедра. Она кончила дважды — сначала от его пальцев, потом от его толчков.

— Я хочу, чтобы ты всегда была такой, — прошептал он, когда они лежали, переплетенные.

— Какой?

— Открытой. Не боящейся.

— Я боюсь, — призналась она. — Я боюсь, что это кончится.

— Не кончится.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Он поцеловал ее в лоб, и она заснула у него на груди.

Их отношения бесили обоих. Она злилась на себя за то, что не может быть с ним ласковой днем. Он злился на себя за то, что не может сказать ей теплых слов при свете. Но ничего не менялось.

— Мы как два корабля в ночи, — сказала она однажды, когда они пили кофе на террасе (редкий случай дневной близости). — Встречаемся, расходимся, и каждый держит свой курс.

— Ты права, — ответил он.

— И тебя это устраивает?

— Нет. Но я не знаю, как иначе.

Она хотела сказать «полюби меня днем», но не сказала. Она не умела просить о любви.

Константинополь, весна 1821 года.

Слухи ползли по городу, как змеи по раскаленным камням. Анастасия слышала их на рынке (торговцы вдруг начинали шептаться, замолкали при приближении европейцев), в лавках (греческие лавочники прятали товары, армяне крестились), от слуг (грек-дворецкий, старый Михаил, как-то сказал ей: «Графиня, уезжайте, пока не поздно») и от соседок.

— Греки готовят восстание, — сообщила мадам Дюпон, зайдя выпить кофе. — Мой Жан слышал в посольстве. Вспыхнут все провинции. Султан приказал казнить всех греков в Константинополе.

— Это слухи, — ответила Анастасия, хотя внутри похолодело.

— Не слухи. Вчера убили греческого монаха в квартале Фанар. Труп бросили в море.

Анастасия не спала всю ночь. Она лежала, глядя в потолок, прислушиваясь к звукам с улицы — топоту патрулей, редким выстрелам, крикам петухов. Алексей был в посольстве до поздней ночи, вернулся, когда она уже почти задремала.

Он лег рядом, обнял. Его рубашка пахла табаком и потом.

— Что происходит? — спросила она однажды.

— Восстание, — коротко ответил он. — Началось. В Дунайских княжествах. Греки подняли знамя.