Книга Изгнанница, страница 1 – Наталия Леонова

Санкт-Петербург, апрель 1817 года. Зимний дворец.

Княжна Анастасия Григорьевна Шаховская проснулась затемно — по привычке, которую выработала за три года службы. За окном еще было черно, только редкие фонари на набережной слабо золотились в предрассветной мгле, отражаясь в свинцовой воде Невы. Где-то вдали прокричал ночной сторож, возвещая конец смены, и снова наступила тишина — та особенная, петербургская, когда город замирает перед пробуждением.

Двадцать два года. Она чувствовала их тяжесть — не возрастную, а ту, что складывается из ответственности, бессонных ночей и вечного напряжения при дворе. Камер-фрейлина императрицы — это звучало гордо, но за этой гордостью стояли долгие часы на ногах, тихие интриги, умение молчать и улыбаться, когда хочется плакать.

Горничная Ариша уже ждала с кувшином воды. Анастасия слышала, как та возится за ширмой, как плещет воду в медный таз, как позвякивает гребнями и шпильками. За три года они притерпелись друг к другу, и Анастасия ценила эту девушку за молчаливость и расторопность.

— Ваше сиятельство, платье готово, — сказала Ариша, разворачивая придворное платье из бледно-голубого шелка. — Сегодня будет утренний прием.

— Знаю, — ответила Анастасия, вставая с постели.

Она накинула халат — теплый, домашний, подаренный матерью на прошлое Рождество, — и подошла к умывальнику. Вода пахла медью и была обжигающе холодной. Анастасия умылась, провела мокрыми пальцами по вискам, прогоняя остатки сна. В зеркале отражалось бледное лицо с правильными, чуть резковатыми чертами: высокий лоб, темные брови вразлет, глаза цвета осеннего неба — серые, с золотистыми искрами, которые появлялись только при ярком свете. Она была красива той холодной, породистой красотой, которая не нуждается в румянах и улыбках.

— Помоги одеться, — сказала она, отходя от зеркала.

Ариша подала корсет — жесткий, на китовом усе, стягивающий талию до неприличной узости. Анастасия задержала дыхание, пока горничная затягивала шнуровку. Это было привычно и унизительно одновременно — как многое при дворе. Затем юбки — три слоя, шелестящие, накрахмаленные, — и наконец само платье: бледно-голубой шелк, отделанный серебряной вышивкой, с завышенной талией, как требовала мода ампир. Декольте было откровенным — плечи и грудь почти не прикрыты, только тонкая цепочка с маленьким жемчужным крестиком, который Анастасия никогда не снимала.

— Шаль? — спросила Ариша.

— Не надо. В залах топят.

Анастасия взглянула на себя в зеркало. Безупречно. Именно такой ее должна была видеть императрица — спокойной, собранной, готовой к любым прихотям.

Она вышла из комнаты и пошла по анфиладе. Зимний дворец просыпался — слуги бесшумно скользили по коридорам, где-то далеко слышались приглушенные голоса и звон посуды. Анастасия любила этот час — тихий, почти пустой, когда дворец принадлежал только тем, кто служил здесь, а не тем, кто развлекался. За окнами, выходящими на Дворцовую площадь, уже брезжил рассвет — бледно-розовый, обещающий ясный день. Но Анастасия знала: петербургская погода обманчива. К полудню может набежать туман, а то и дождь.

Покои императрицы Елизаветы Алексеевны находились на втором этаже. Анастасия вошла, поклонилась дежурной камер-фрау — строгой пожилой немке, которая служила еще при Екатерине, — и направилась в спальню. Императрица уже сидела в кресле у окна, в утреннем шелковом халате, с книгой на коленях. Она была бледна — еще бледнее обычного, — под глазами залегли синеватые тени. Елизавета Алексеевна плохо спала последнее время, и Анастасия знала почему. Слухи о предстоящей помолвке великого князя Николая Павловича с прусской принцессой Шарлоттой волновали весь двор, но императрицу особенно: она сама была немецкой принцессой, и приезд молодой соотечественницы будил в ней смутные, невеселые воспоминания о собственной юности — о том, как ее, пятнадцатилетнюю, привезли в чужую страну и обвенчали с человеком, который ее не любил.