Книга Дознание брошенной жены. Мой муж убил моего мужа, страница 29 – Ангелина Сантос

— Господин.

— Какой?

— Темный.

— В черном плаще?

— Все господа в черном, когда дождь.

Рейнард не стал спорить.

— Он говорил с вами?

— Нет. Сказал ехать. Нет. Не он. Другой сказал.

Я шагнула ближе, забыв о предупреждении молчать.

— Другой?

Элиан вздрогнул от моего голоса и посмотрел на меня.

Его глаза вдруг наполнились ужасом.

— Не надо.

Я остановилась.

— Я не причиню вам вреда.

— Не надо, госпожа.

Рыжий у двери выругался.

— Вот так всегда. Женщин боится, лекарей боится, воды боится.

— Почему женщин? — спросил Рейнард.

— А кто его знает? Увидит темные волосы, и все. Трясется.

Я медленно подняла руки, показывая, что не подойду ближе.

— Элиан, вы знаете меня?

Он мотнул головой.

— Нет.

— Тогда почему боитесь?

— Сказали... — Он схватился правой рукой за виски. — Сказали, если вспомню, она умрет.

В пристройке стало тихо.

Даже рыжий перестал шумно дышать.

Рейнард не смотрел на меня, но я почувствовала, как изменилось его внимание. Фраза была слишком точной, чтобы быть простой бредовой обрывкой.

— Кто сказал? — спросил он.

Элиан качался на кровати.

— Магистр.

У меня похолодели пальцы.

— Какой магистр? — тихо спросила я.

Элиан зажмурился.

— Нельзя. Он слышит через печати. Он слышит, когда имя.

— Здесь нет печатей Палаты, — сказал Рейнард.

— Есть. В голове есть.

Он ударил себя кулаком по виску. Рыжий шагнул вперед, но Рейнард поднял руку, останавливая.

— Не трогайте.

— Он сейчас разобьет себе череп.

— Если броситесь, будет хуже.

Рейнард говорил спокойно, но его лицо стало жестким.

— Элиан, слушайте меня. Имя говорить не нужно. Скажите, что было на руке у магистра.

Сеттар дышал часто.

— Перчатка.

— Цвет?

— Черная.

— Знак?

— Весы.

Я закрыла глаза на секунду.

Весы Палаты. Как в эхо.

— Магистров с таким знаком много, — сказал Рейнард. — Нужна деталь.

— Ожог, — выдохнул Элиан.

Я открыла глаза.

— Где?

Сеттар поднял дрожащую правую руку и ткнул себе в левое запястье.

— Здесь. Серебро кусало. Он злился, когда господин Орсо сказал, что клятвы помнят не тех.

Кассиан.

Я не произнесла имя. Не имела права. Но оно встало между нами так ясно, будто его написали на стене.

Рейнард поднялся.

— Жилет.

Рыжий сразу схватил вещь с табурета.

— Эй, это его.

— Мы не забираем.

— А что?

— Смотрим.

Рейнард взял жилет и разложил на столе у лампы. Темная ткань была старая, потертая, с пятнами, которые уже не отстирывались. На груди не хватало одной пуговицы. Две другие были разными: одну пришили позже, грубо, чужой ниткой.

— Вот, — сказал Рейнард.

Он коснулся старой пуговицы у воротника. Не пальцем, а краем своей треснувшей линзы. Стекло вспыхнуло тусклым синим, как вчера над кольцом.

Элиан застонал.

— Не надо. Оно кричит.

— Пуговица? — спросила я.

— Не всякая вещь держит эхо, — сказал Рейнард. — Но если человек в момент сильного страха сжимает одежду, иногда ткань и металл забирают край памяти.

— Это примут в суде?

— Нет. Но это покажет, куда идти дальше.

Линза дрожала в его руке. Синий свет усиливался. На стене пристройки появилась тень: не четкая картина, а подрагивающее пятно, как отражение в грязной воде.

Сначала я услышала лошадь.

Тяжелое дыхание. Стук копыт. Колеса по мокрому камню.

Потом голос Дамиана.

— Быстрее, Элиан. К Северному мосту.

Другой голос ответил из темноты экипажа: