Книга Время неблагих. Книга первая, страница 108 – Максим Далин

— Я хочу с ней поговорить, — сказала Глейза.

Голос у неё был такой, что Шантэр, который, видимо, по правилам действовал, растерялся. Тяжело спорить с благой принцессой, понимаю.

— Ваше высочество, ваша матушка… — еле осмелился он.

— Сопроводите матушку в Городское Собрание, мессир Шантэр, — сказала Глейза. — А мы останемся. Открой дверцу, заяц!

Шантэр в лице переменился:

— Ваше прекраснейшее высочество, это может быть опасно… пожалуйста…

Но Лэрик уже открыл и выскочил — и мы за ним.

Жандармы оцепили это место: народу кругом собралось видимо-невидимо, смотрели на Глейзу и на Лэрика потрясённо — но кто их осудит. Жандармы отодвигали их дальше, дальше — а людям очень хотелось глазеть. Хоть одним глазком увидеть августейших, ясно.

Белые мундиры службы безопасности моментально прикрыли нас со всех сторон: первый раз я так близко видел настоящее боевое оружие. Как в светоленте прямо. И один из «жучков» причалил к тротуару, оттуда выскочили эти пижоны со светописцами: снимать, видимо, хронику из жизни августейшего семейства.

А мотор Виреллы и Ильсоры проплыл мимо — и королева ещё успела кинуть невероятно неодобрительный взгляд. Следом, так же медленно, проплыл Преподобный — не столько неодобрительный, сколько, судя по лицу, пытался понять, что происходит.

Глейза скинула шубку на руки Рошеру и прошла вперёд, стремительно, как всегда ходила — мы с Лэриком за ней едва поспевали. А там тётка так и сидела на мокром асфальте, лицо у неё было серое, выцветшее и угасшее — и совершенно безумный взгляд.

На Глейзу с Лэриком.

Но тётка не пожирала августейших глазами, как упырь. Чудовищная боль у неё во взгляде была и такая же чудовищная надежда. При том, что тётку держали на прицеле двое жандармов — плевать она на них хотела. Она их просто не видела.

— Вставайте, мэтресса, — сказал Лэрик, подходя. — Холодно, простудитесь.

Протянул руку — но тётка не посмела коснуться. Начала вставать, опираясь на асфальт, охнула — и её серое лицо стало почти белым, как мокрый мел.

— Локтем ударилась, — сказал Лэрик Глейзе и довольно бесцеремонно поднял тётку под мышки. — Не дёргайтесь, мэтресса. Сейчас.

По-моему, тётке стало легче сразу, как Лэрик к ней прикоснулся: её лицо начало розоветь, видно было, как отпускает страшное напряжение. А когда Лэрик взял её за локоть — по лицу у бедолаги как будто светлый блик прошёл.

Кто-то из свиты щёлкнул светописцами у нас за спинами. И толпа за оцеплением подалась вперёд — до них, наверное, тоже долетали капельки благодати. Лица у людей были… если бы кто-то грохнулся на колени и начал вслух молиться — я бы не удивился вообще.

А тётка выпрямилась, насколько смогла. Я её наконец толком рассмотрел: на ней был старенький плащ, не особо по погоде, который она ещё и измазала, когда падала. Не только простушка — вдвойне простушка. Концы с концами сводит.

— Вы зачем это сделали, мэтресса? — спросила Глейза.

Тётка сделала такое движение, будто хотела либо снова сесть на асфальт, либо на колени упасть, но Лэрик её удержал.

— Ваше прекраснейшее… — пролепетала она, еле-еле выговорила. — Сын!

— О! — воскликнул Лэрик.

— Понятно, — тут же сказала Глейза. — А где он? Ведь где-то рядом, верно?

— Там, — выдохнула тётка, показала трясущейся рукой. — Там, у… у парикмахерской… на лавочке…