Книга Время неблагих. Книга первая, страница 109 – Максим Далин

Глейза взглянула на жандармов — и двое тут же ломанули через оцепление и толпу. И приволокли волоком, так что носки его ботинок скребли по асфальту.

Парень у них в руках висел, как тряпичная игрушка. Жандармы попытались поставить его на ноги — и он встал с третьей попытки, не особо уверенно. Стоял, скособоченный, с тем ужасным выражением лица, которое бывает у сильно скорбных на голову — беспомощным и испуганным, и челюсть отвисла, и струйка слюны тянулась до воротника.

Помладше нас. Лет, может, двенадцати или около того.

И тётка смотрела на него и на жандармов с мукой, с ужасом, без надежды уже.

Августейшие перестали обращать на неё внимание. Похоже, поняли, что спрашивать бесполезно: ей просто не выговорить — от страха, от боли этой, от благодати, которая сейчас их окружала чуть ли не глазами заметным звёздным туманом…

Они переглянулись.

— С рождения, думаешь? — спросил Лэрик.

— Точно нет, — Глейза мотнула головой. — Тяжёлые травмы, видишь же.

— Не вижу. Но… О, да, точно… голова… и вот тут…

— Били по голове, заяц. И ломали рёбра. Смотри, — Глейза подошла ближе, отвела в сторону спутанную русую чёлку. Красный шрам на виске уходил под волосы куда-то. — Сравнительно недавно.

Лэрик дотронулся до шрама.

— Ну да. Может, летом. Или весной.

Калека поднял голову и попытался улыбнуться. Смотреть было совершенно нестерпимо.

— Справишься? — спросил Лэрик.

— Тяжело. Давай вместе? Ты — грудь, я — голову.

— Ему сесть бы… Упадёт ведь.

— Давай его в мотор… Мальчик, как тебя зовут? Пойдём с нами? — непривычно ласково сказала Глейза и тихонько потянула калеку за рукав.

И он за ней пошёл! Кривыми какими-то, ломкими шагами — Лэрик подхватил его под руку — и они потихоньку дошли до мотора. Рошер распахнул дверь — Лэрик и Глейза усадили калеку на заднее сиденье, боком, ногами на улицу.

— О! — сказал Лэрик. — Хорошо. Начали.

— Давай, — Глейза положила ладони на голову калеки, закрыла пальцами жуткий шрам, вдохнула. — Господи Вседержитель, дай сил Твоих нашим рукам!

— Ага, — Лэрик присел на корточки, расстегнул потрёпанную куртейку калеки и сунул свои ладони под неё. — Дай сил Твоих, пожалуйста!

Так я первый раз и увидел, как они используют благодать по-настоящему, целенаправленно, для конкретного дела. Зрелище было фантастическое, настолько удивительное, что я не понял сразу, отчего толпа не кинулась на колени вместе с жандармами — чудо же! Но почти тут же сообразил: это я не глазами вижу, а Даром.

Этот искристый световой поток. Он, наверное, впрямь шёл с небес, но становился мне виден только чуть выше крыши мотора. Он шёл через крышу, через руки моих августейших, через тело несчастного парня — его глаза были закрыты, лицо подёргивалось, словно в мелких судорогах, а голова мерцала, как матовое стекло, за которым горели свечи. То у виска ярче, то на лбу ярче… А грудь, которой касался Лэрик, светилась сквозь одежду, более равномерно, красноватым, как светятся пальцы, если смотреть сквозь них на яркий свет.

Лица августейших за минуты заострились и осунулись, как от тяжёлой болезни — особенно у Глейзы. Она выглядела человеком, который, например, собирает под увеличительным стеклом очень сложный и очень хрупкий механизм — вся была нацелена в одну точку, куда-то вглубь тела калеки. Лэрик чуть двигал руками, будто разглаживал световой поток у парня на рёбрах — и от напряжения у него капли пота выступили на лбу, хоть было сыро и холодно, а августейшие стояли рядом с мотором на ветру и под мелким дождём в одних костюмах.