Книга Истинная для двоих. Пленница желания, страница 41 – СИрения

Вот она остановилась рядом. Я чувствовал тепло ее тела совсем близко. Слышал ее дыхание — частое, неровное. Она боялась. Она хотела прикоснуться. Она не знала, как. И тогда я позволил себе легкую усмешку, не открывая глаз. Пусть думает, что я наслаждаюсь ее нерешительностью. Пусть думает, что это часть игры. На самом деле я давал ей время. Время привыкнуть. Время осознать. Время захотеть.

Вот ее пальцы. Легкие, касаются моей кожи. Это было похоже на удар молнии. Ее прикосновение — робкое, почти невесомое — пронзило меня насквозь. Я почувствовал, как по коже побежали мурашки, как напряглись мышцы, как дыхание на мгновение перехватило. Она коснулась меня.

Ее пальцы дрожали. Я чувствовал эту дрожь каждой клеточкой своего тела. Она боялась. Она не знала, что делать дальше. И в этой ее неуверенности было что-то трогательное, что-то настоящее, что-то такое, чего я никогда не видел у придворных женщин с их отточенными движениями и выверенными прикосновениями.

Я заставил себя оставаться неподвижным. Не реагировать. Не показывать, как сильно это на меня действует. Но внутри меня бушевала буря. Ее пальцы, такие мягкие, такие теплые, медленно скользили по моей коже, исследуя, изучая, запоминая.

Она начала с шеи — самого уязвимого места. Ее пальцы коснулись того места, где бился мой пульс, и я знал, что она чувствует его бешеный ритм. Пусть чувствует. Пусть знает, что она делает со мной. Пусть понимает свою власть.

Потом ее пальцы двинулись ниже — к ключицам, к грудной клетке. Она касалась меня так, словно боялась причинить боль, словно я был сделан из хрусталя. И эта осторожность была слаще любого искусного массажа. Я слышал, как изменилось ее дыхание. Оно стало глубже, ровнее. Страх уходил, уступая место чему-то иному. Желанию. Спектакль начался. И я наслаждался каждым его мигом.

Грем

Я стоял в тени, в углу зала, скрестив руки на груди. Рана на плече ныла ровной, глухой болью, сливаясь с той, что сидела глубоко в груди. Десятки пар глаз жадно следили за происходящим в центре. Но мои глаза видели только ее. Только его. Каждый шорох одежды, каждый приглушенный вздох, доносящийся из рядов зрителей, был подобен удару кинжала по моему слуху, заставляя внутренне содрогаться от бессильной злости. Я был островом в этом бурлящем море любопытства и злорадства, и моя тень, отброшенная на стену, казалась единственным убежищем, последним бастионом, где еще можно было укрыть свои подлинные чувства от этих хищных, оценивающих взглядов.

Он лежал на кушетке, как пантера, растянувшаяся на солнце. Расслабленный, властный, абсолютно уверенный в себе. Его кожа, серая и гладкая, как полированный мрамор, казалась неестественной. Она касалась его. Ее пальцы дрожали, скользя по его плечам, по спине. Сначала робко, неуверенно, будто прикасалась к раскаленному металлу. Потом смелее, изучая рельеф мышц. Каждое ее движение было для меня пыткой, каждый след, оставленный ее кончиками пальцев на его коже, прожигал мое сознание, оставляя рубец ревности и горького осознания собственного поражения. Я видел, как подушечки ее пальцев слегка краснели от напряжения, как тончайшая дрожь бежала по ее запястью, выдавая внутреннюю борьбу между долгом и отвращением, а может, и пробуждающимся, запретным интересом.