Книга Истинная для двоих. Пленница желания, страница 40 – СИрения

Я сам удивлялся себе. Почему я позволил это? Почему именно ей? Потому что в ее прикосновениях не будет придворной лести. Потому что она будет касаться меня не как короля, а как мужчину.

Я подошел к небольшому столику, где стоял графин с темно-синей жидкостью — напитком, который готовили только для королей. Налил себе половину бокала и сделал глоток. Терпкий вкус обжег горло, разливаясь по телу приятным теплом. Сегодня мне нужна была абсолютная ясность ума. И абсолютный контроль над каждым своим движением.

Я думал о том, как она войдет в зал. Как будет смотреть на меня, лежащего на кушетке. Как будет колебаться, не зная, с чего начать. И я мысленно направлял ее — представлял, как моя воля будет касаться ее сознания, мягко подталкивая, но не принуждая. Она должна была думать, что это ее собственный выбор. Что это ее желание ведет ее руки. В этом была высшая магия власти — заставлять людей верить, что они свободны.

Я поставил бокал и подошел к зеркалу. Внимательно осмотрел свое тело. Я должен был быть совершенством. Не для придворных, не для Грема. Для нее. Чтобы, касаясь меня, она забывала дышать. Чтобы потом, ночью, в своей постели, она вспоминала эти мгновения и не могла уснуть от желания повторить. Сегодняшний час станет началом ее зависимости.

Секретарь доложил, что зал готов. Невесты собраны. Генерал Грем находится на своем посту. Я сделал последний взгляд на свое отражение. Все было готово. Я вышел из кабинета. Тени коридоров расступались перед мной, словно живые.

Путь к бальному залу лежал через анфиладу малых гостиных, где обычно собирались придворные перед выходами. Сегодня они были пусты — все уже заняли свои места в ожидании представления. Я шел медленно, смакуя каждый шаг. Власть — это не только право приказывать. Это еще и умение ждать, умение заставлять других ждать, умение появляться именно в тот момент, когда напряжение достигает пика.

Двери в бальный зал распахнулись. Десятки пар глаз устремились на меня — придворных, невест, стражников. Я чувствовал на себе их взгляды — полные страха, обожания, зависти. Даже свет кристалов, изменил свой оттенок, став более приглушенным, более интимным.

Я видел ее. Эмилию. Она стояла чуть в стороне от других, бледная, с огромными глазами. В них читался ужас. И — вызов. И — то самое смятение, которое я в ней взрастил. Она была прекрасна в своем смятении. Тонкое платье облегало фигуру, подчеркивая каждый изгиб. Волосы были убраны в сложную прическу, открывающую шею — ту самую шею, которой я касался вчера. Я видел, как она сглатывает, как пульсирует жилка на ее виске. Она боялась. Она хотела бежать. Но она осталась.

Я видел его. Грема. Он стоял у стены, скрестив руки на груди. Его поза была расслабленной, но каждый мускул был напряжен. Его взгляд был прикован к ней. Но я чувствовал, что он видит и меня. Видит и ненавидит. И… ждет.

Прекрасно. Пусть ждет. Пусть учится терпению. Пусть учится смотреть и не вмешиваться. Сегодня он получит первый урок истинного смирения. Я прошел к центру зала, где была приготовлена кушетка, покрытая черным бархатом. Я скинул с плеч легкий плащ и лег на нее, закрыв глаза.

— Начинайте, — произнес я, и мой голос разнесся под сводами.

Я не смотрел. Но я чувствовал. Чувствовал, как она делает неуверенный шаг вперед. Чувствовал, как десятки смотрят на нее с ненавистью и надеждой, что она опозорится. Я слышал только легкий шелест ее платья, приближающийся ко мне. Она шла медленно, словно каждый шаг давался ей с трудом. Я представлял, как она смотрит на меня — на мое тело, распростертое на черном бархате. Как она видит мою грудь, мои руки, мои закрытые глаза. Как она пытается понять, что от нее требуется.