Книга Зима на Полынной улице, страница 66 – Денис Лукьянов, Татьяна Лакизюк, Анастасия Райнер, и др.

— Возвращался, пока дочь не родилась. Да и мать Келии, храни ее Ангел у водопада, была местная, так что мы стали праздновать здесь, и я как-то привык, освоился.

— Праздновать… – фыркает Анежа, и Бариен сверлит ее взглядом, склонив голову набок.

— Да, мы празднуем. Не так, как вы, судя по всему? Но это тот же праздник. Он уютный, даже если за окном слякоть и проливной дождь. Мы зажигаем свечи, пишем записки на Солнцестояние, которые потом отправляем в общину Орили, чтобы Ангел нас услышал. Поем песни.

— Без музыки?

— Почему без музыки? У кого инструменты есть, те играют. Но и без аккомпанемента можем петь. Мелодия… Она же и так звучит. Я люблю эти песни.

— Вы просто не слышали наших! – Анежа вынуждена настоять. И даже отдавая себе отчет, что поступает грубо, не может сдержаться.

— Расскажите.

— Что?

— Расскажите мне, что особенного в Зимнем солнцестоянии в Ориентале, Анежа. Развлеките меня, что ли. Буря пока стихать не собирается, и нам, видимо, еще долго сидеть здесь всем вместе… А вы мечтаете сбежать из-под нашей внезапной опеки и все-таки добраться до поезда? Я по вашим глазам вижу, что да. Но тогда хотя бы сначала объясните мне почему.

Это вызов, который она готова принять. Анежа выше садится на постели и просит выпить чего-нибудь горячего. Пока Бариен гремит утварью с другой стороны печи, Анежа подбирает слова.

— Мне зимой очень холодно здесь, на юге, – начинает она еле слышно, принимая в руки чашку чая. – А в Ориентале, наоборот, тепло. Почему? Там во всем чувствуется искренность, душевность. С самого первого дня зимы… все дышит предвкушением праздника. Понимаете ли вы, Бариен? На лицах – улыбки, на улице – настоящая снежная сказка, а не как тут. Мы считаем дни до праздника, и за неделю до солнцестояния начинаются гуляния. В это время, кажется, никто не сидит дома.

— И не холодно?

— Говорю же, что нет. – Анежа мечтательно прикрывает глаза и ясно видит перед собой главную площадь Ориенталя. – В палатках, фанерных таких, их прямо на площадях собирают, продают еду и напитки. С утра до ночи играют музыканты. Вокруг все в ярких гирляндах и флагах. Когда темнеет, зажигают свечи и фонари…

— А что вы обычно носите в эти праздничные дни?

— Что?..

Своим вопросом он вырывает ее из хрустящих морозом грез, и Анежа в недоумении трет глаза.

— Наверняка у вас на севере принято как-то наряжаться на праздники. А вы швея, прекрасная швея, как я имел честь убедиться. Вы сшили себе что-нибудь особенное?

— Я… что вы… – Анежа смущается и поправляет воротник. – А впрочем, да, разумеется. У меня было любимое платье.

И она рассказывает ему об этом платье, теплом, как шуба, с длинной красной юбкой и шнуровкой под грудью. Рукава для него она вышивала два года, и на всем огромном севере наверняка не нашлось бы рукавов краше. Анежа привезла платье с собой во Флору, но вынуждена была продать почти сразу. Выбор был прост: платье или бабушкина швейная машинка. Лишь сохранив машинку, Анежа потом смогла бы сшить новое… Вот только почему-то с тех пор так и не дошли руки. Сложно собирать прошлое по лоскутам.

Она рассказывает Бариену, что на Зимнее солнцестояние каждый ориенделец щедро делится с другими своими талантами. Сама она дарила детям яркие накидки, соседи пекли сладкие блины и угощали прохожих, знакомая учительница давала открытые уроки. Старейшина Ориенталя приглашал в свою усадьбу: там были и танцы, и игры, и, разумеется, заставленные угощениями столы для всех желающих.