Книга Зима на Полынной улице, страница 63 – Денис Лукьянов, Татьяна Лакизюк, Анастасия Райнер, и др.

Наконец идти становится проще, и Анежа радостно выдыхает, ускоряясь. Сапоги здесь как будто не так сильно проваливаются в свежий снег, как еще минуту назад. Наверное, деревья защитили этот клочок земли, прикрыли от бури. Анежа оглядывается, задирает голову, однако видит только голые кроны в бесконечной выси. До ближайшего дерева сколько – метров пять? Когда она успела выйти на пустырь? Или это не пустырь…

Анежа осознает, где она, но слишком поздно. Вдруг резко подгибаются колени, и мир вокруг переворачивается. Она не слышит треск – лес ревет, оглушая, – только чувствует обжигающий холод озерной воды и понимает, что проваливается под чертов лед. В икры впиваются миллионы шипов. Анежа воет куда-то в небо, кличет воздух и проклинает его, и себя, и весь юг за то, что она так далеко от дома и больше никогда – уже никогда! – не отпразднует Зимнее солнцестояние.

А потом все чувства стираются одно за другим, словно поспешно распустили шов. И Анежа остается пустой – клочком ткани, который ни к чему не пришили и даже не потрудились обработать края.

Сначала к ней возвращается слух. Затем что-то теплое касается ног, ползет по коленям все выше, до самой груди, сворачивается там калачиком и фырчит. Анежа открывает глаза и касается пальцами лохматой шерсти. Два черных собачьих глаза смотрят на нее с осуждением. Пальцы болят, и Анежа опускает руки. Не только пальцы, все тело ноет, но особенно остро почему-то колени и пятки. До этого дня она даже не думала, что пятки могут болеть.

Но самое главное – где она оказалась? Здорово, если по другую сторону лощины, тогда еще есть шанс успеть…

— Эй, пап! Она очнулась. Маркиза, кыш!

— Оставь собаку, пусть лежит. Она ее лечит.

Маркиза… Смешная собачья кличка и, к большой печали Анежи, знакомая. Это собака Бариена из их поселка. Он перекладывал печь в швейной мастерской, когда Анежа только перебралась на юг. С тех пор они виделись мельком на улице, в лавках или у реки. Она никогда с ним не заговаривала, как, впрочем, и с другими флорийцами. Зачем, если внутри Анежи есть целый отдельный мир и ей в этом мире хорошо без них?

Но теперь Бариен отогревает ее в собственном доме, под стеганым одеялом, у печи столь невероятно прекрасной, с расписными изразцами и полками, – куда там скромной печке в швейной мастерской… Кажется, разговора не избежать.

— Подойдешь? Или что мне сделать, дать ей воды, может?

— Келия, оставь Анежку в покое. Захочет – сама даст нам знать, что проснулась.

Анежа усмехается и закрывает глаза.

Когда она просыпается в следующий раз, то чувствует себя уже лучше. На дворе все еще ночь: за легкой занавеской совершенный мрак, чернильная тьма. Ставни трещат под напором так и не угомонившегося ветра. Анежа садится на постели, поправляет халат. Под халатом – ее кофта и чья-то юбка. С нее сняли сапоги, чулки и теплые штаны, но не стали, по счастью, совсем раздевать. Анежа приподнимает подол: ее ноги до колен в красных пятнах. При воспоминании о пути через лес становится не по себе.

В маленькой комнате никого, а впрочем – Анежа присматривается, – это даже не комната, а закуток рядом с печью. Стены увешаны карандашными рисунками, на окне – кривая глиняная вазочка с бумажными цветами. На столе у кровати – кружка с водой, и Анежа пытается взять ее, но руки дрожат так сильно, что приходится опустить их на колени.