Книга Развод. Из Норвегии с любовью, страница 40 – Николь До

И я жду.

Да, как идиотка, стою и жду поцелуя от неверного мужа.

Здесь, на этом дурацком аэропортовском полу, среди запаха кофе и духов дьюти-фри, под взглядами случайных прохожих. Жду, что он поцелует меня как тогда, в гостиной. Жадно, требовательно, так, что мир исчезнет, а останется только мой северный мужчина.

Я почти верю, что он меня не обманывал. Почти верю, что совершаю ошибку. Хочу верить.

Эспен убирает руку с моего затылка и касается пальцами моих губ.

Смотрит тяжело.

— Ты моя жена, — выдыхает он упрямо. — Моя.

И… отпускает. Отступает на шаг. Опускает руки.

Я стою, смотрю на него. На этого человека, который только что держал меня так, будто я — самое важное, что у него есть. И который сейчас стоит в двух шагах от меня, будто чужой, несмотря на свои собственнические слова.

— Счастливого полёта, — говорит он спокойно.

Я киваю, потому что не знаю, что сказать, да и потому, что в горле проклятый ком. Мнусь пару мгновений, понимая, как рвётся к нему сердце, как мне до одури хочется плюнуть на всё и прыгнуть снова в его объятия, но я отворачиваюсь.

Я всё решила, заставляю себя двигаться и не думать. Иду к девочкам на автомате. Беру их за руки. Лив шмыгает носом, Эмма смотрит на меня с каким-то странным выражением, будто ждёт объяснений.

А я просто молча веду их на паспортный контроль.

Вот и всё. Ничего не изменилось. Мы улетаем, а он не останавливает меня.

Мы с девочками едем в такси через весь город. Я пытаюсь прочувствовать этот момент. Что я снова дома, что я там, где столько времени прожила, где родилась, но внутри меня пустота. И вместо бесконечных верениц машин, рекламных щитов и домов, я вижу перед глазами лицо Эспена.

Его прощальные слова, сказанные мне, и наши объятия.

Что ж. Я приехала строить новую жизнь, разобраться в себе, а вместо этого чувствую, будто вырвала часть себя. Ужасно, неправильно, но я тоскую по нему. Это меня раздражает, сердце рвёт на части, но я понимаю, что не могу пока избавиться от этих ощущений.

Девочки смотрят в свои телефоны с расстройством. Они пытаются поймать сеть, но роуминг не ловит.

— Мам, я не могу написать папе, — бурчит недовольно Лив по-норвежски, и таксист с интересом косится назад через зеркало заднего вида. — Нет интернета.

— Приедем — подключимся к вайфаю, — отвечаю я по-русски.

Они ведь умеют, они со мной чаще всего говорят на моём языке, но я понимаю, что сейчас они специально капризничают. Чтобы показать, как им не нравится моя идея с каникулами, чтобы показать, как хотят снова к папе.

Боже. Справиться бы с этим.

Подростковый возраст — самый сложный. Я впервые это проживаю и сразу в двойном объёме. Плюс ещё наша ссора с Эспеном. С ним мне было бы проще управляться с девочками, но…

Но всё это из-за него и происходит.

— А где вайфай будет? — уточняет Эмма тоже по-норвежски. Вредничает тоже. — Ты имеешь в виду у бабушки?

— Нет, мы пока не поедем к бабушке. У меня же здесь есть квартира. И в квартире обязательно должен быть роутер.

— А почему мы едем не к бабушке? — включается снова Лив.

— Потому что бабушка живёт с сестрой. Там у неё очень тесно.

— А роутер точно работает?

— Не знаю. Посмотрим, — пожимаю я плечами.

Лив вздыхает. Эмма молчит, поворачивается к окну и смотрит на панельные пятиэтажки, которые тянутся бесконечной чередой. Я вижу её бледное отражение в стекле.