Книга Развод. Из Норвегии с любовью, страница 38 – Николь До

Ах да, Кирилл же сказал, что я не брала трубку. Может разрядился телефон? Я и не проверяла. Может меня потеряли дочки? Надо скорее идти.

— Спасибо, что проводил, — говорю я.

— Не за что, — Кирилл поворачивается ко мне. — Береги себя, Алин.

Он наклоняется и обнимает меня. Крепко, по-дружески, но мне отчего-то всё равно неудобно. Дежавю прямо. Снова мы стоим перед моим домом, снова обнимаемся. Но я хотя бы в этот раз не хочу плакать. Потом Кирилл наклоняется и целует меня в щёку.

Ох. А вот это точно лишнее.

— Удачи, — шепчет он, отстраняясь.

Он держит меня несколько мгновений за плечи, смотрит в моё смущённое лицо и никак не отпускает. А потом разворачивается и уходит. Быстро, не оглядываясь.

Я смотрю ему вслед.

Поворачиваюсь к дому и вижу то, что не хотела бы там видеть. Эспен стоит на пороге. В одной футболке, без куртки, без шапки. Снег падает на его плечи. Он держится за дверной косяк так, что костяшки белеют. И смотрит на меня.

И в его глазах — непроглядная темнота.

Аэропорт Ставангера маленький, и здесь непривычно много людей. Хотя может я просто не помню. Давненько я не летала. Очереди на регистрацию, люди с чемоданами, дети, которые носятся между рядами кресел, запах кофе из автоматов и свежих вафель из кафе. Кто-то плачет, кто-то смеётся, кто-то обнимается, кто-то прощается.

А я стою у стены и смотрю, как Эспен разговаривает с девочками.

Сейчас он не похож на того огромного, холодного викинга, который рубил дрова на морозе и сжимал меня в объятиях до хруста в рёбрах и целовал так, будто ставил на мне свою метку. Сейчас он просто папа. Обычный папа, который провожает своих дочерей.

— Пап, — Лив обхватывает его за шею, прячет лицо у него на плече. — Мы будем очень-очень скучать.

— Я тоже, — тихо отвечает он и гладит дочь по светлым волосам. — Но вы же едете к бабушке. Будет весело.

— Без тебя не будет весело, — всхлипывает Лив.

У меня сжимается сердце. Тяжело смотреть на них. Потому что несмотря ни на что, Эспен обожает своих дочерей, а они обожают его. И эта картинка въедается мне в сознание, и разрывает всё внутри на части.

Вчера он ни слова не сказал, когда я вошла в дом. Видел, что я обнималась со своим старым русским другом, и промолчал. А я ждала. Думала, что будет вспышка ревности или ещё что-то. Но не было. Он снова сидит в своей ракушке и не высовывается наружу.

Но и дрова не пошёл колоть. Просто провёл весь вечер, читая девочкам книгу, а потом лёг спать. А я думала, как по-идиотски у нас всё складывается. Либо ему всё равно, либо он думает, что я действительно такая же, как и он. И его это, наверное, устраивает. Не нужно объясняться и оправдываться передо мной.

Я отвожу взгляд в сторону. Смотрю в огромное панорамное окно на взлётную полосу, где самолёты заруливают на посадку, покрытые снегом. На лопасти, которые крутятся, на ветер, который поднимает снежные вихри.

Пытаюсь не плакать. Но к глазам подкрадываются предательские слёзы.

Терпи, Алина. Скоро ты сядешь в самолёт и станет легче. Наверное.

— Пап, — говорит Эмма, и я снова смотрю на них. Она уже не маленькая, не плачет при всех, но слёзы всё равно текут по её щекам, но она будто и не замечает. — Ты приедешь к нам? К бабушке в Россию? Когда освободишься на работе?