Книга Хороший братец – мертвый братец, страница 106 – Владимир Медведев

Тот опять хмыкает:

— Это верно. Облик, он что облак. Каждый свое видит.

То есть, как я понял, хочет сказать, что облик, дескать, не есть нечто внешне цельное и неизменное. Наружный, дескать, облик человека – порождение наших мыслей о нем. Ну и так далее… Вот что значит подлинный любомудр! С простого вопроса начали, а в какие глубины забрались. На меня аж стрем накатил: не умер ли дядька? С чего это мудрец так крутит? А он меня спрашивает:

— Ты ему с какого бока приходишься?

— Племянник, – отвечаю.

И тут философ мешок бросил и кричит:

— Сережка, что ли!

— Фактически, – говорю.

А он вдруг гаркнул:

— Мать твою бог люби!

И чешет в бороде вроде бы как с упреком:

— Эх, Серега, Серега, что же это ты? Родного дядю не признал.

Стало быть, лесной Сократ и есть мой дядюшка. Как я сразу не врубился?..

— Дядь Петь, – говорю, – да ведь и ты-то меня…

— А как тебя признать? Ты в этих очках – чистый тонтон-макут.

Ладно, проехали. Про его-то собственное прикольное обличье я промолчал.

Обнялись мы, поцеловались троекратно, я вскинул себе на плечо мешок с буханками, и пошли мы с дядей Петром Макаровичем по некошеной дороженьке, вспоминая прошлое и расспрашивая друг друга про настоящее. Дядька-то мой оказался не так дремуч, как выглядел. Помотался он в свое время по стране, и в тюрьме посидел, и всяким ремеслом овладел. В Мокрое он уже нищим пенсионером на покой удалился, чтобы быть поближе к отеческим гробам. К тому же при саде-огороде прокормиться надежнее. Главное же, что его притягивало сюда, – озеро, на берегу которого стоит деревня. Дядюшка – рыбак страстный, мне не чета…

Долго ли, коротко ли мы шли, но приблизились наконец к месту нашего назначения. Вышли из бора, и предстала перед нами некоторая даль, ограниченная со всех сторон лесом.

— Где деревня-то, – спрашиваю.

— А вон она и есть, – указал дядюшка.

На некрутом зеленом откосе, спускавшемся к большому озеру, приткнулись вразброс четыре серые избушки. Над одной развевался на шесте российский триколор.

— А мне помнится, в детстве Мокрое ух какое большое было.

— Мало ли что было… Сало было, стало мыло, – сказал дядюшка.

Мы подошли к крайнему домику, окруженному почерневшим дощатым забором, и открыли покосившуюся калитку. Крылечко избушки почти вросло в землю. Дядя постучал в дверь.

— От кого вы тут запираетесь? – спросил я. – Кругом ни души.

— Про душу это точно. А вот насчет прочего… Да ты и сам увидишь.

Я невольно вспомнил, как Валя произнесла со значением: всякое у них происходит… Внутри никто не откликался. Потом послышался хриплый голос:

— Кто?

— Дед Пихто, – отозвался дядюшка.

Дверь заскрипела.

— Ты, что ль, Макарыч? Я-то думал…

В приотворенную щель выглядывал парнишка – вихрастый, лобастый, глазастый, скуластый, жилистый, мосластый и на вид хулиганистый.

— Коли думал, нечего было открывать, – отрезал дядька, а мне пояснил: – Это Сенька.

Он шагнул в сени, мы с Сенькой пожали друг другу руки, я назвал себя и последовал за дядюшкой в избу. Вошел, и обдало меня жаром. Куда, думаю, занесло – в баню или Туркмению? Да нет, чую, какая тут Азия! Здесь русский дух, здесь Русью пахнет. Сиречь кипящей бражкой…

Чуть ли не полкомнаты занимала русская печь. Оставалось еще пространство для кровати и стола. Вместо буфета – подоконник, заставленный пустыми стеклянными банками. На печи грелся большой эмалированный таз, накрытый другим таким же, чуть меньшего размера и перевернутым вверх дном. Венчала композицию глубокая миска с водой. От всего этого устройства-то и шел густой отечественный дух.