Книга Император песчаных карьеров. Том 3, страница 97 – Антон Панарин, Влад Фомин

Бой длился ещё минут десять. Или пятнадцать, или пять. Время в бою деформируется, растягивается в бесконечность на одних участках и сжимается в точку на других.

Я рубил, уклонялся, рубил снова. Топор танцевал в моих руках, и это каждый раз придавало сил сделать ещё удар, и ещё — потому что ярость вела меня вперёд. Рядом бился Рагнар, чья куртка превратилась в мокрую тряпку от крови — его и чужой. Гелиос пытался подняться с колен, хотя двигался уже как сомнамбула, на одних рефлексах, без участия сознания. Сульфур успел потерять подобранный меч, и взамен взял копьё, с которым, кажется совсем не умел обращаться. Но он орудовал им как шестом, круша шлемы паладинов и только изредка случайно попадая по кому-то из своих.

Последний паладин надрывно захрипел, насаженный на сабли сразу четырёх кочевников. Белый плащ потемнел от крови, светящийся меч погас. И навалилась тишина. Мгновенно, рухнувший потолок.

На месте битвы песок Мёртвых Земель перестал быть серым, потому что оказался сплошь завален телами. Паладины в белых плащах, кочевники — в тёмных, чёрные лужи от растаявших конструктов, туши убитых демонов. Впитавшаяся кровь сделала песок бурым, как ржавое железо.

Я отозвал демонов. Сначала исчез Левиафан, растёкшийся водяной лужей, которая испарилась, не успев коснуться земли. Потом Ракшас съёжился, уменьшаясь всё быстрее и быстрее, пока наконец не пропал полностью. Последним ушёл Шу; волк поднял голову, посмотрел на меня жёлтыми глазами, в которых горела усталость, почти человеческая, и растворился в чёрном дыму.

Измождённо выдохнув, я рухнул на колени. Печать на предплечье горела четырьмя чёрными лучами, и четвёртый пульсировал ярко и настойчиво, напоминая о цене, которую я заплатил. Пять лучей до конца. Пять шагов до точки, за которой я перестану быть собой. Кровь текла из носа, из ушей, и мир вокруг расплывался тошнотворной мутью.

Эмир подбежал и подхватил меня под руку. От авантюриста пахло потом, кровью и верблюжьей шерстью. Ифритский клинок на его поясе остывал, металл потрескивал, как печка после долгой топки.

— Живой? — рявкнул Эмир, заглядывая мне в лицо.

— Условно, — прохрипел я, силясь проморгаться и осмотреться.

— Условно живой — это лучше, чем безусловно мёртвый, — авантюрист усмехнулся, и в улыбке его сверкнул золотой зуб, которого раньше не было. Видимо, на пути из Порт-Каракума пришлось по какой-то причине разориться на услуги цирюльника.

Рагнар кособоко привалился к туше мёртвого верблюда. Железная рука, ещё недавно совсем новенькая и блестящая, свисала вдоль тела: механизм запястья заклинило, и пальцы не двигались. Капитан был бледен до синевы, и веки его подрагивали, как у человека, который борется с подступающей обморочной слабостью.

Гелиос стоял над телом Константина. Меч был опущен, серебристый свет на клинке погас. Паладин смотрел на мёртвое лицо учителя, и выражение его собственного лица было таким, что я отвернулся. Есть вещи, которых посторонним лучше и вовсе не видеть.

Кашкай лежал на сером песке и смотрел в небо. Губы шамана шевелились, и на лице его медленно, как рассвет за тучами, проступала улыбка. Слабая, измученная, но знакомая и искренняя.

— Духи, — прошептал он. — Духи снова говорят. Тихо, еле слышно, как через толстую стену. Но говорят.