Книга Брак по контракту. Ребенок из хорошей семьи, страница 49 – Ляля Либерман

Десять страниц. Формулировки. Пункты. Подписи.

Прошлая жизнь. Ужасная, одинокая, без руки на животе.

Новый договор не нуждался в бумаге. Он заключался здесь. В этой спальне. Их общем запахе. Когда можно пахнуть под одеялом. И не всегда — фиалками.

Любить. Беречь. Быть вместе.

В горе и в радости.

В страхе и в надежде.

Утром Виктор проснулся первым. Долго лежал, не открывая глаз. Слушал ее дыхание. Спокойное. Родное. Потом осторожно высвободился. Встал. Подошел к окну.

Раздвинул шторы. За окном было серо. Низкие тучи. Голые деревья. Лужи, покрытые тонким льдом. Но где-то в этом небе уже пряталось солнце. Весеннее. Теплое. Оно ждало своего часа.

Как ждали и они. Своего.

Посмотрел на спящую Лизу. На ее разметавшиеся волосы. На губы, тронутые улыбкой во сне.

— Скоро апрель, — прошептал он. — Все зацветет.

Она пошевелилась во сне. Что-то бормотала. Он улыбнулся. Впервые за долгое время — утром, один, без свидетелей. О своей Лизе. И подумал. Вообще неприличное. Его.

Потом улыбнулся. Потому что было чему.

Потому что было кого любить. И новый договор был заключен. Не на бумаге. В его сердце. Он позволил туда прийти ее свету. Навсегда. Думал он. И не хотел думать по-другому. Не хотел. Даже если случится когда-нибудь по-другому.

Прошло еще три месяца.

Ночь опустилась на Москву. Город за окнами кабинета, обычно искрящийся нервной иллюминацией, сегодня казался притихшим. Виктор сидел за столом, но работа не шла. Цифры на мониторе расплывались, уступая место единственному образу — Лизе. Ее улыбке. Тому, как она поправляла волосы. Нежному свету, который появился в ее глазах в последние дни. Мысли текли вязко и медленно, пока тишину не разорвал настойчивый звонок. Мобильный вибрировал, высвечивая ее имя. Сердце остановилось, а потом понеслось вскачь.

— Лиза… что? — Его голос, обычно стальной и уверенный, дрогнул. Выпуская наружу тревогу, что копилась внутри него долгие месяцы ожидания.

— Виктор… началось, — выдохнула она в трубку. Смесь первобытной смеси боли и надежды. — Кажется, пора.

В ту же секунду мир перестал существовать для него. Все лишнее, все сделки и контракты — сгорело дотла. Внутри включился тумблер, и паника сменилась ледяной, концентрированной решимостью. Движения, всегда точные, теперь стали молниеносными. Он уже не думал. Действовал на инстинктах. Зверь, прокладывающий путь к своему логову. Москва, огромная и равнодушная, должна была подчиниться. И она подчинилась.

Звонки водителям, личным ассистентам — короткие приказы, не терпящие возражений. Лучшая клиника должна была принять их в любую секунду. Город, замерший в пробках, вдруг расступился перед ними пропуская к главному.

Он не отпускал ее руку ни на мгновение. В машине, в лифте клиники, в стерильно-белом коридоре. Ее пальцы, судорожно сжимающие его ладонь, были единственной нитью, связывающей его с реальностью. Каждую схватку, судорогу, проходящую по ее телу, он чувствовал, как свою. Он считывал ее дыхание, ловил взгляд, ища в нем разрешение разделить эту боль. Никогда в жизни, даже в самых страшных переделках, он не испытывал такого всепоглощающего, леденящего душу ужаса. Смешанного с такой отчаянной, почти безумной надеждой. Любовь вырвалась наружу, заполнив собой все пространство вокруг.