Книга Серебряные нити Шардена. Пепел и тис, страница 85 – Мари Ларина

Я стояла рядом, чувствуя, как внутри меня разбивается стекло жалости и бессилия. Мои слова сейчас будут пустыми звуками, что будут бесполезно биться в тяжелую пелену их утраты. Я — всего лишь прохожая на пути их трагедии, наблюдатель чужой боли, которая резала меня без ножа. Самое тяжёлое испытание — не страдать самому, а смотреть на страдания другого человека. И это горькое осознание — самое острое из всех ножей, что когда-либо пронзали меня. И всё же, в этом тихом разговоре, полном боли и потери, я ловлю отблеск их вечной любви, горящей, как звезда, что не гаснет, несмотря ни на что. Это — великая скорбь, и в ней — великая сила. Но сейчас, в этот миг, я лишь свидетель, одна среди теней, пытающаяся собрать осколки разбитой ныне души. Свидетель, который нагло врал, втираясь в доверие к скорбящим. На миг стало мерзко от себя самой.

— Последние недели… — голос Варена дрогнул, словно слова давились в горле. — Лиана стала другой. Она все чаще уходила в себя, писала письма… короткие, отрывочные. Которые мы едва могли понять. В них — страх, тревога, как будто она боролась с чем-то, что не могла назвать вслух.

Мириэль сжала ладони в кулак, тщетно стараясь сдержать слёзы.

— Мы пытались помочь ей, спросить, что случилось, но она лишь отстранялась. Говорила, что всё под контролем, но в письмах читалась боязнь… будто кто-то или что-то давило на неё в Академии. — тихо произнесла мама Лианы, потирая раскрасневшееся лицо.

Я смотрела на них и чувствовала, как невидимая сеть расползается вокруг Лианы — сеть лжи, страха и неизбежности.

— Она не говорила вам, с кем была или что узнала? Может, что-то, что её испугало? — спросила я, стараясь звучать мягко, чтобы не отпугнуть.

Варен покачал головой, плотнее запахивая чёрное пальто:

— Нет. Но однажды она запутанно упомянула «он». Сказала, что не может доверять никому, кроме него, что всё сложно… Мы не поняли, кто это. Мальчика у неё никогда не было, насколько мы знали, а мы всегда были семьёй… дружной, единой. — мужчина сдавленно выдохнул и сжал переносицу пальцами, отворачиваясь.

— Она жила с соседкой Орнеллой, да? Они часто приходили в библиотеку вместе. — отчаянно блефуя, продолжила я. — Может, та что-то знает?

— Орнелла? — Мириэль тяжело вздохнула. — Они были близки, действительно, но в последние дни Лиана и от неё стала отдаляться. Мы уже успели поговорить с ней сегодня, когда мы зашли в их… комнату, сообщить время похорон послезавтра. — здесь женщина мотнула головой, словно не верила своим собственным словам, но стойко продолжила. — Соседка сказала, что Лиана изменилась, словно кто-то, что-то проникло в её жизнь… наша девочка и так была тихоней, а в последнее время, по словам подруги, стала нервной, дёрганой, еще более замкнутой. Как мы так не доглядели-то… — здесь Мириэль всё-таки не выдержала и разрыдалась на плече у мужа, горько, протяжно, больно.

Тихо буркнув «примите мои соболезнования»я поспешила оставить родителей… бывших родителей наедине. Наедине с этим бездонным омутом боли, что разливался в их глазах и сжимал сердца, превращая дом в тюрьму без света в лице Лианы. Ведь момент истинного горя — он священен и интимен, как последний вздох, как тишина после грома, и не хочется выставлять его на показ, не хочется делать из чужой потери спектакль. Мысленно сделав пометку в уме, что похороны — послезавтра, я тихо побежала по винтовой лестнице вниз. Плащ хлопал по голеням, словно подгоняя.