Книга Серебряные нити Шардена. Пепел и тис, страница 83 – Мари Ларина

Но, с другой стороны, разве не в этом спасение? В том, чтобы уцепиться за каждый перелив цвета в облаках, за запах выпечки, который принёс ветерок на хвосте, за красивый блик солнышка в луже — словно утопающий за последний глоток воздуха, когда вода уже доходит до губ? Я считаю, красота — это не просто украшение мира, это дыхание, которое напоминает: жизнь продолжается, несмотря ни на что. Не все способны её видеть и замечать в рутине повседневности, боли и негатива. Видеть красоту — значит не сдаваться, несмотря на, казалось бы, безысходность. Это как тихий шёпот доброй, израненой души, что молвит: «Эй, не грусти, всё ещё живо, всё ещё дышит. И ты еще дышишь.». Но и в этом есть своя жестокость — ведь чем больше ты замечаешь, тем больнее осознавать разрыв между внешним светом и внутренним мраком.

Так что это — дар или глупость? Наверное, и то, и другое одновременно. Дар — потому что красота — это спасительный маяк даже в самой тёмной ночи. Глупость — потому что иногда хочется закрыть глаза и уйти туда, где нет боли, где нет света, который так жжёт. В спасительную темноту. Но, знаете, в конечном счёте, именно способность видеть красоту в самые тёмные часы — и делает нас живыми. Даже если сердце плачет кровавыми слезами, глаза хороших людей всё равно ищут свет. Ищут хорошее, доброе, светлое. Я не понимаю тех, кто не видит красоты в узорах облаков, в дождевых каплях, стекающих со свежей зелени, в старичке, что кормит ворон зерном…

Ведь красота — порой единственное, что остаётся нам в холодном, жестоком мире якорем добра. Я, улыбнувшись мыслям — пусть на душе скребут кошки, всё-таки мы сами выбираем, что чувствовать. Вдохнула упоительно свежего, холодного воздуха и двинулась дальше — прохлада стен Академии снова обняла меня своей немой тишиной. Коридоры надо мной — как ветвистые лесные реки, медленно и уверенно уводящие в самое сердце здания, туда, где каждый шаг словно подтверждает старину Академии. Под ногами холодная брусчатка отражала моё напряжение, слегка охлаждая ноги сквозь подошву ботинок. По пути я ловила на себе взгляды редких прохожих — студентов и преподавателей, чей день только начался. Их лица были затянуты лёгкой пеленой усталости и скорби. Мало кто смеялся — в основном все очень тихо переговаривались, словно боялись потревожить витавшую где-то неподалёку душу Лианы.

Колокольня возвышалась на западном углу фасада, стройная и гордая, завершая ансамбль здания Академии. Её стройные линии подчеркивали стремление ввысь — каждая каменная балка, каждая тонкая арка были выточены с изяществом, напоминающим дыхание ветра в поле пшеницы, лёгким и свободным. Фасад с золотыми прожилками переливался в лучах полуденного солнца, и колокольня словно дышала этим мягким золотом, отражая стремление к свету, к знаниям, к тайнам, что хранились внутри.

Её окна — узкие готические арки — были украшены витражами с цветами и узорами, переливавшимися в багряных и изумрудных тонах, словно живые и переливчатые, как крылья стрекоз на фасаде. Через эти окна внутрь проникал тёплый рассеянный свет, рисующий на стенах мягкие узоры и играющий с тенями, как музыка, шепчущая о древних тайнах и долгих вечерах, проведённых в чтении и раздумьях. Колокол — большой, из бронзы с лёгким зеленоватым налётом — висел под аркадой с резными растительными орнаментами, которые повторяли мотивы виноградных лоз на колоннах академии. Его звон был глубоким и мягким, не резким и не грубым, а таким, что напоминал зов к размышлению, напоминание о времени, которое здесь не просто меряется, а почитается как живое существо. Надеюсь, он еще долго не будет издавать траурного звона.