Книга Серебряные нити Шардена. Пепел и тис, страница 82 – Мари Ларина

— А у неё были подруги? Кто-нибудь, с кем она близко общалась?

— Хм… — первая помедлила. — Наверное, нет.

— Кстати… а с кем она жила? У неё ведь была соседка, да? — заинтересованно уточнила Ирина-Эльса.

— Ага, — тут же откликнулась круглолицая. — С Орнеллой. Орнелла Зинрей. Тоже первокурсница. Они, по-моему, даже в одну группу ходили на Травничество.

— Точно, — вторая кивнула. — Она, сейчас, наверное в комнате… горюет. Занятия отменили до конца недели.

— Орнелла, — повторила Ирина-Эльса, будто пробует имя на вкус. — Хорошо. Спасибо вам, мои хорошие. Вы просто золото, девочки. Я обязательно найду её.

Студентки хором попрощались с Ириной-Эльсой и указали ей путь, ещё раз выразив глубочайшие соболезнования. Тётка Лианы взлетела по ступеням, и, заметив моё нехитрое убежище — подмигнула мне, направляясь в противоположную сторону. Теперь всё. Крючки расставлены, следы уводят к Орнелле, а в отношении золотых пуговок формы Академии уже зреет подозрение. Ирина-Эльса медленно ушла вдоль колоннады, как актриса, что успешно сыграла первую сцену спектакля, где правда прячется между строк, а ложь — только форма, гладкая и дорогая.

Я стояла у мраморных ступеней, глядя в спину Ирине-Эльсе, растворяющейся среди длинного коридора, словно лёгкий дым. Мой пульс бился тихо, но настойчиво — будто отбивая ритм заклинания, что способно вскрыть саму суть происходящего — это было бы очень кстати сейчас, если можно было б просто шепнуть что-то и — о, чудо! — вот тебе готовая доска с заметками, уликами и виновным. Но, увы — мне предстояло найти родителей Лианы — единственных, кто мог рассказать правду о её последних днях. О том, как она жила, какой она была, и изменилось ли что-то.

Пораскинув мозгами, самым логичным мне показалось сначала пойти туда, где душа Лианы покинула тело — западная колокольня. Если бы мой ребёнок покончил с собой, я бы не успокоилась, самостоятельно не обследовав все уголки, закоуклки, пылинки и щёлочки места, где это произошло. Вспомнив, как выглядит фасад Академии снаружи, я прикинула, куда мне нужно идти, затем потуже запахнула пальто, поправила перчатки и двинулась навстречу неизбежному — вряд-ли в колокольню можно попасть изнутри Академии. Почему-то мне казалось, что она не соединена с основным зданием, хоть и высилась башней — петлять по коридорам, тратя время, мне не хотелось, поэтому я сбежала по ступеням вниз и вышла из холла проверять свою догадку. Тяжелые двери хлопнули за спиной, и я подставила лицо осеннему солнцу — полдень. Пускай я здесь и совсем по мрачному, печальному, траурному поводу — как же красиво! Солнце пригревает фасад, золотистые прожилки мелькают то тут, то там, щекоча ресницы тёплыми бликами. Интересно, как вы считаете — видеть, подмечать красоту вокруг даже тогда, когда на душе так паршиво — это дар или глупость?

Ах, этот тонкий, болезненный парадокс — уметь видеть красоту, когда внутри бушует буря и мрак накрывает сердце… Тысячи раз я ловила себя на мысли: зачем мне этот дар — или проклятие? Когда сердце словно камень, обвитое колючей проволокой тоски, как можно позволить себе восхищаться красотой заходящего солнца, танцем падающих листьев или блеском звёзд на иссиня-чёрном небе? Это ли не глупость — искать свет в том, что вокруг, когда внутри — пустота, боль и обман?