Книга Серебряные нити Шардена. Пепел и тис, страница 79 – Мари Ларина

Вдоль аллеи, что вела к главному входу, выстроились статуи богов — Вейлан, бог стихий, словно опустил голову, и в камне тень на его лице казалась глубже обычного; Вельторн — его не считали богом как таковым, он был одним из самых первых воинов Шардена, в честь него и был назван Карал Вельторн — будто сильнее сжал меч, а трещины на его мраморной груди напоминали рубцы на чьей-то душе; Этерна — хоть и теневиков не жаловали, ой как не жаловали; но когда-то давно обучали их в Шарденской академии — смотрела в небо — в том взгляде читалась безысходность, от которой хотелось отвернуться. Богиня Мирас — милостивая женщина, покровительница целителей и иллюзий в скорбном, молитвенном жесте, сложила руки на груди. Ферон, бог созидания, познания, механизмов — как-то озлобленно смотрел на шестеренки, парящие рядом с ним в воздухе. Цветы у ног статуй были свежими, но скорбными — много хризантем, омелы, траурных венков из вереска и кипариса. Больше всего букетов лежало у ног Вейлана — всё верно, ведь Лиана Тарен была стихийником. Неплохим магом воздуха — вспомнила я утренние слова Эльсы. Воздух пах землёй и кадилом. Иногда тишину двора разрывал звонкий плеск воды — фонтан ещё работал, но звучал как-то странно: будто не радостным журчанием, а чьим-то тихим всхлипом.

— Тоска, как она есть, — буркнула Эльса, поёжившись и поправляя шляпку. — Даже у богов лица более добрые, чем у тех засранцев на входе.

Я, нервно хихикнув, вгляделась в окна академии. Большие, сводчатые, они напоминали глаза, которые смотрят из темноты. Камень фасада был тот же — золотистый известняк, отполированный до зеркального блеска за века, но и он словно потускнел, взял на себя общий траур. Когда мы подошли к высоким, украшенным глифами дверям, они открылись без звука. Никакого зычного «добро пожаловать» от мирида — Хранителя Академии, никакой дрожи магии в воздухе и гомона студентов. Только тихий, вязкий полумрак, как будто Академия сама не знала, хочет ли она нас здесь видеть.

Холл встретил нас тяжёлым воздухом и тихим эхом чужих шагов. Пол из серого камня, с золотыми россыпями инкрустаций в виде звёздных карт, казался холоднее обычного. Над головой висели роскошные хрустальные люстры, но свет их был приглушён — будто сами светильники скорбели. У стен стояли ученики — молча, парами, тройками, как на похоронном сборе. Говорили шёпотом, как в храме. Кто-то держал в руках свитки, кто-то цветы. Один из юношей уронил платок, и не поднял — просто смотрел на него, как на знак. Комичности происходящему добавляла их милая, нежно-розовая форма с золотыми пуговками — такой она была испокон веков. В тон фасаду Академии. Студенты мужского пола всегда недовольно ворчали, а девчонок эта колористика абсолютно не смущала. По прилежности и чистоте формы сразу можно было вычислить, кто на каком курсе — у первокурсниц и первокурсников форма всегда идеально отглажена, рубашка ровнёхонько заправлена в брюки или юбку, всё накрахмаленное! А у тех, кто постарше — воротники залихватско расстёгнуты, рукава закатаны, юбки аккуратно подрезаны покороче, кое-где пуговиц уже не хватает — вот не зря говорят, что порой одежда может рассказать о человеке если не всё, то многое. Я кинула взгляд на студента, который уронил платок — растрёпанные волосы, мятая рубашка, воротник распахнут — четверокурсник, не меньше. Тот поймал мой взгляд и внезапно подмигнул мне, пятёрней растрепав свои светлые волосы еще сильнее. Я вооружилась в ответ тонкой, как стилет, ухмылкой, хоть это было и ужасно неуместно.