Онлайн книга «Куклолов»
|
— Куда ты лезешь? Смотри на сцену, – шепнула Катя, трогая меня за локоть. Я поднял голову и зажмурился: прямо в лицо вспыхнули пронзительные сине-белые софиты. Их лучи выхватили снопы пыли над сценой, пролетели по залу, освещая зрителей и пустые места, – а затем замерли в ожидании музыки; всё замерло – весь зал, весь мир. А потом… Резко нарастая, появился звук; цвет; в зал хлынул густой запах петуний, загремело со сцены, в ушах, в голове, разрывая череп. Катя, вытянувшись, восторженно глядела на сцену. Там разворачивались пурпурные кулисы, словно лепестки гигантского бархатного цветка, отходили одна за другой высокие шторы, скрипели гардины, плакали смычки, вторили им литавры… Я зажал уши руками, хотел выскочить из ложи, убежать из театра, оказаться подальше от Крапивинска, но прирос к стулу, не мог пошевелиться, не мог даже зажмуриться – смотрел и смотрел на этот плотоядный цветок, пожирающий всё мыслящее и живое, вытягивающий разум, втягивающий в себя, в жерло, в пасть этих беспечных, парализованных сиянием насекомых – зрителей… «Машина, – отчётливо прозвучало маминым голосом в голове. – Не искусство – ремесло. Машина». …Я не помнил, как прошёл первый акт. Отсюда куклы виделись близко-близко, они расплывались перед глазами цветными кляксами с золотыми иголками от света софитов. Я видел актёров, управлявших куклами; это были куклы на тростях, так что двух мужчин и двух женщин, на полтора часа подаривших свои души фигурам, я мог разглядеть в деталях. В горле стало сухо; я смотрел, как шевелится голова мудрого филина, как трясутся пёстрые крылышки его совы-жены, как машет ушами лже-кролик. Это был типичный двухуровневый спектакль, где дети смеялись над забавными и нелепыми сценками, влюблялись в ярких, дружных зверей, а для родителей были предназначены более тонкие шутки и потайная мораль. Какая – я не мог разобрать, но знал точно: она была. Отец мне все уши прожужжал этой двухуровневостью сюжетов. Отец. Нахлынула нежность, по телу покатился жар, затеплели щёки. Я резко отвернулся, сглатывая, задрал голову к высокому, расписанному голубями и облаками потолку, чтобы загнать внутрь слёзы. — Ты чего? – шепнула Катя, нехотя отрываясь от сцены. – Олег? — Душно. Кать, я выйду на минутку. Перед глазами стремительно расстилалась чернота, вспышки огней сужались, становились всё резче. Почти на ощупь я нашарил дверь, толкнул и выбрался из спёртого, холодного воздуха зала в сладкий, потеплевший простор фойе. Прислонился к стене; отдышался. Зрение почти вернулось, слух тоже, и, когда мимо меня прошли двое парней, я с лёгкостью опознал в одном из них Иннокентия. Услышал, как второй парень говорит ему: — Сегодня с этой совой на соплях дотянем, а завтра точно отвалится, если не починить. Слушай, у Лёши вроде был какой-то знакомый мастер? Я вспомнил, как смешно дёргалась куцая совиная шейка. Смешно и как-то совсем не в такт. Чего я хотел? Зачесались, вспомнили что-то руки? Думал покрасоваться перед Катей? Хотел доказать, что не хуже этого Коршанского? — Я могу починить. Я думал, кто-то успел сказать это вперёд. Но все они уставились на меня, и никто не говорил ни слова. Я сообразил, что произнёс эти слова сам. Дурак! Оставалось держать хорошую мину при плохой игре. |