Книга Куклолов, страница 51 – Дарина Стрельченко

Мягко светила настольная лампа. Катя сидел в полутьме, прямо на полу, и даже не повернула головы в его сторону. Она тихонько напевала, баюкая на коленях вынутую из чемодана Изольду.

Олег застыл. В висках застучало от ярости, ярости куда более мощной, чем та, что захлестнула его при виде Алёниного парня, развалившегося на Катиной кровати. Он сделал шаг вперёд, намереваясь схватить, отобрать, отплатить…

А потом злобу сняло, словно по лбу провели ледяной тряпкой. В нём будто вообще выключили тепло: Олег чувствовал только мороз – пронзивший позвоночник, сковавший тело, – только звонкую пустоту.

Но ещё один шаг, через силу, через впившийся холод, – и всё исчезло. Осталось лишь ласковое голубое сияние, исходившее от Кати, от сидящей на её коленях Изольды.

Сколько времени он провёл за рассматриванием Катиных фотографий, за пересмотром записей их видеозвонков. Сколько раз разглядывал Изольду, впитывая и накрепко запоминая кукольные черты. Как же так получилось, что он ни разу, ни разу не заметил их сходства?

Разлетающиеся волосы, лёгкие кудри, хрупкость, острота, какая-то заворожённость и порыв – как льдинки в стакане.

Мы всё-таки пошли в кукольный театр. Я знал заранее, что это ерунда, что из этой идеи ничего путного не выйдет. Мой внутренний Олег никак не понимал, почему должен идти в место, с которым связано столько негатива, отвращения и тоски. При этом другой внутренний Олег говорил, что если не пойти – то хрупкое, что намечается иногда между людьми, между нами с Катей исчезнет.

А ещё что-то тянуло. Как магнит, выключающий волю.

Часто, болтая с Катей, я чувствовал себя бессильным выразить то, что хочу сказать. Выглядел, наверное, дурак дураком. Не знаю, почему она продолжала со мной встречаться. Говорила, что за то время, пока её не было в Крапивинске, я стал серьёзней, решительней, «вырос морально».

Может, снаружи и вырос, а внутренний Олег по-прежнему был Олежка, пристукнутый по башке, ёжившийся от ветра. Жизнь более-менее устоялась: я знал, куда пойду завтра, чем займусь через неделю, откуда возьму деньги и где буду ночевать. Но…

Но, но, но. Да ещё и Катя вносила элемент неопределённости. Рядом с ней я постоянно напрягался, боялся ляпнуть не то, боялся выйти из образа супермачо, который приклеил к себе после того вечера в общаге.

А Катя была как лисичка. Вроде бы рядом и вся такая пушистая – а мордочка хитрая-хитрая. Я никак не мог понять, нравится она мне или нет. Нравлюсь я ей или нет. Но всё-таки мне было с ней хорошо, мне не хотелось её отпускать. Катя была ниточкой, связывавшей меня с прежней жизнью; тонкой-претонкой, но ниточкой. Сложно расставаться с такими против воли важными людьми. Так что, когда она попросила, мы пошли в кукольный театр.

Эта знакомая пудра… И сладкая вата, терпкий дух сахара, масла и попкорна. Наш крохотный театр располагался в одном здании с кинотеатром: советские колонны, лепнина, величественные облупленные ступени и рекламные плакаты, побледневшие от дождей. Плёнки в Крапивинск завозили регулярно, а вот новые афиши вешали очень редко – за исключением кукольных спектаклей. Их меняли каждый сезон, как только областная труппа приезжала с новой постановкой. На этот раз на бежевой, слегка заплесневелой стене красовалась реклама «Щелкунчика» – классически-предновогодне.