Книга Куклолов, страница 55 – Дарина Стрельченко

— Мой отец… – хрипло проговорил я. Прокашлялся. Твёрже добавил: – Работал кукольником. Подрабатывал. Умел ремонтировать кукол. Я тоже могу.

— Ну давай, – с сомнением откликнулся Коршанский. Оглянулся на товарища: – Вариантов-то… Это Катин друг.

Товарищ кивнул, как будто «Катин друг» было паролем и подтверждением моего мастерства. Оглядел меня, спросил:

— А ты чего вышел-то? Спектакль не нравится?

— Нравится, – соврал я. – В зале душновато.

Позже я спрашивал себя: в какой же они были безысходности, если разрешили чинить крупную, тонко сделанную и явно недешёвую куклу первому встречному?

Единственным объяснением казалось то, что эти театралы доверяли Кате; она тут явно пользовалась расположением.

Судьба у меня, что ли, такая – привязываться к тем, кто связан с театром?

* * *

— Кать, – невнятно спросил я, зажимая в зубах иголку, – раз тебе так нравится в кукольном театре, почему ты такое стихотворение написала – «Я не пойду в театр кукол»?

— Ты откуда знаешь? – У неё даже глаза от удивления расширились, заблестели в ярком свете крошечной мастерской.

— М-м… Прочитал где-то?

— Я его нигде не выкладывала, – отсекла она. – Вообще нигде! Его даже в ноуте нет, только от руки единственная копия.

— Ладно, ладно. Прости. Я его слышал, когда ты читала на поэтическом вечере.

Катя наморщила лоб, вспоминая. Потом улыбнулась, щёлкнула пальцами:

— Точно! Я его читала в институте. Ещё в том году. А ты там был разве?

— Да. Только ты меня не видела.

— А чего не подошёл, не поздоровался?

— Мы были ещё слишком мало знакомы.

Коршанский, куривший на круглой табуретке в углу, хмыкнул, не отрываясь от телефона. Я кинул на него вопросительный взгляд. Водя по экрану, Иннокентий глубокомысленно изрёк:

— Мы тоже когда-то были с Катей мало знакомы.

Катя залилась краской. Я удивлённо, неловко улыбнулся. Что ещё за интимные детали?

— Вот только не надо мне в глазах Олега репутацию портить, – попросила Катя, подавая мне нитки. – Олежек, скоро?

— Оле-ежек, – иронично протянул Иннокентий и спрятал телефон в карман. – Скоро?

— Скоро, – буркнул я.

Я тут, можно сказать, благотворительностью занимаюсь, а они дразнят, подначивают. Фу. Захотелось поскорей долатать шею этой сове и уйти отсюда подальше. Слишком душно, слишком холодно, слишком много чужих, пыльных, напудренных и пропахших по́том кукол. Дома меня свои ждут.

Оставшееся время починки прошло в молчании. Травма у совы оказалась пустяковая, я удивлялся, как сами актёры не могли её починить. Проблема была только в размерах куклы: уж больно громоздкая. Из ложи она казалась чуть крупней обыкновенной совы, а тут, на столе, в белом свете низкой висячей лампы, – как здоровый дошколёнок, даже больше.

Ближе к концу работы в носу уже свербело от пыли. Остро пахло древесной стружкой, клеем, едким растворителем и акрилом; все тона тут были стерильные, выхолощенные. Белизна душила. Вдруг – до того, что сдавило в груди, – отчаянно захотелось яркого.

— Чаю можно? – попросил я, сглатывая.

— Без проблем. – Коршанский соскочил с табуретки и исчез за шкафом-перегородкой. Хлопнула дверь.

— Сомневаюсь, что буфет работает, – пробормотала Катя. – Если бы знала, что мы после спектакля застрянем, поела бы нормально перед выходом.

Я вспомнил, что в холодильнике в общаге меня ждёт ничего, и в животе заурчало.