Книга Светлее дня, страница 91 – Ирина Родионова, Дарина Стрельченко, Ольга Цветкова, и др.

Когда Талвиаки вернулся с ломтями сырого мяса, заметил, что хозяйка побледнела. Руки у неё были в крови; на полу лежал грязный бинт, вода в тазу помутнела.

— Поменять воду-то надо бы.

Александра Ивановна кивнула. Талвиаки вылил воду в сугроб – снег осел с шипением, сумерки тут же скрыли грязные разводы. Александра Ивановна тем временем промыла Доннику раны, обложила сырым мясом, обмотала холстиной. Пальцы у неё подрагивали. Донник сидел, привалившись к печи, закатив глаза.

Талвиаки натопил печь пожарче. Александра Ивановна принесла матрас, одеяло. Вдвоём уложили Донника ногами к печи, чтоб отогрелся. Рядом с матрасом поставили чашку с чаем. Александра Ивановна опустилась на колени, положила руку домовому на лоб. Оглянулась на Талвиаки:

— Горячий…

Талвиаки кивнул. Погасил свет.

— Зачем?

— У него глазам больно от света. Когда такие раны – совсем мало сил. Беречься надо.

Помолчали.

Свет луны полоской ложился на подоконник, перебегал сени, взбирался на спину Донника и таял в печке. Начинался снег. Тени колебались, гудел поезд. Александра Ивановна сидела не двигаясь; в воздухе густо сияли боль и жалость – хоть ножом режь.

Талвиаки всё ждал, когда хлопнет калитка – вернётся Константин Иваныч. Калитка хлопнула, он вздрогнул и понял, что задремал. Задремала и Александра Ивановна. Тоже очнулась от стука.

За окном поблёскивали звёзды. Светало. Матрас пустовал.

Александра Ивановна вскрикнула. Вскочила. Талвиаки выставил руку, не пуская её в сени. Опустился на корточки, пригляделся к следам.

— Умирать ушёл. В лес.

Александра Ивановна на секунду закрыла глаза. Шёпотом спросила:

— Почему он ушёл? Ведь здесь он не один был…

— Потому что это человеку одному страшно, – угрюмо ответил Талвиаки. – А домовой, как волк… в одиночку.

Метель

Казалось, ничего не знал. Ничто не предвещало, ничего не видел.

Были разговоры ночами шёпотом. Были косые взгляды. Были долгие отлучки Константина Иваныча, были его возвращения из города с мешками, с совсем чужими людьми, с папками документов.

Знал, предвещало, видел – не хотел знать, не хотел видеть!

Позже Талвиаки думал, что хозяева тянули, скрывали от него, сколько могли. Старались, чтоб ничего в доме не менялось до последнего. Вот и пришлось собираться впопыхах.

Он сам раскладывал по сумкам полотенца и простыни, оборачивал в пуховые шали стекло, хрусталь. Хозяйские ботинки надраил, набил старыми газетами, разложил по коробкам. Связывал бечёвкой книги. Хозяева двигали шкафы, перетряхивали ковры и шубы. Отыскался под диваном старый гребень Александры Ивановны – костяной, с инкрустацией. Отыскался стеклянный шарик, которым играла дочка. Вечная ручка Константина Ивановича нашлась.

Талвиаки собирал вещи молча, увязывал узлы, ни на кого не глядя.

— Альва… Я щи сварила. Пойдём?

— Я ещё журналы ваши не собрал. Домовые ждут. Хлеба принёс утром свежего. Нате.

За стол не садился; уходил, убегал, забивался за печку и щипал бороду до того, что слёзы выбивало из глаз. А дом пустел, проглядывали брёвна, гнилые углы, пыль, ржа, находились старые, навсегда, казалось, потерянные вещицы, и с каждым собранным чемоданом, с каждым пучком трав, завёрнутым в тряпицу, уложенным в хозяйкину сумку, что-то ломалось, свёртывалось внутри. Талвиаки начищал хозяйские ложки, оборачивал газетами книги, и ему казалось, будто что-то стягивают, сжимают под рубахой, под рёбрами. Будто что-то давит снаружи так, что все внутренности скручивает и спечатывает. Горько-горько, крепко-накрепко запечатывает сердце.