Книга Светлее дня, страница 94 – Ирина Родионова, Дарина Стрельченко, Ольга Цветкова, и др.

— Эй! Хорош сопли лить! Домовой ты или козюля-козюля?

Талвиаки поднял голову. Кот вспрыгнул на доски, вперился горящими угольными глазами. Человечьим голосом велел:

— Спускайся и помоги ребёнку.

— Хозяева помогут, – буркнул Талвиаки, вглядываясь в кота. Шерсть как дым; глаза как ночь; днём – кот, на заре – тень, в темноте – невидимка.

— Ушли хозяева, – фыркнул кот.

— Как так? Дитё бросили?

— Хозяина на дом вызвали, тяжёлый больной. А хозяйка в аптеку побежала, Юлешу за лекарством.

— Юлешу?

— Ребёнку. Простудился. С собой не взяла, чтоб ещё хуже не просквозило. Ветра-то какие вокруг дома! А всё ты!

— Что это – я? – обалдел Талвиаки.

Кот соскочил с досок, в один прыжок – протяжный, мягкий – оказался у низкой дверцы. Оглянулся:

— Ты тут страдаешь, зиму не отпускаешь, сырость развёл. Не знаешь, что ли: что у домового в душе, то и на дворе. А у тебя такая на душе пакость-пакость, такая жижа… Вот и сам расхлюпался, и Юлеш простыл, и хозяйка чуть что – в слёзы.

— Не моя дума, – отмахнулся Талвиаки, а у самого заскребло под рёбрами.

— Ещё как твоя! – прошипел кот, в мгновение очутился рядом, когтистой лапой повёл перед лицом. – Твой дом. Твоя семья!

— Моя семья… – Талвиаки хотел сказать «меня бросила», но не смог выговорить – застряло в горле. Добавил только едва слышно: – Моя семья далеко.

— Раз ты тут остался – значит, новая семья у тебя! – ещё яростней прошипел кот. – Тех не забывай, а об этих – заботься!

— Любить – людское дело, – отрезал Талвиаки, поворачиваясь к стене. Против воли прислушивался; внизу, в кабинете Александры Ивановны, надрывался, захлёбывался плачем неведомый Юлеш. Мальчик? Девочка?..

— Любить – дело всякого, – промяукал кот, выгнул спину и почти зарычал: – Иди!

Талвиаки нехотя доплёлся до порога; спустился, держась за похрустывающие балясины. Плач становился тише; Талвиаки нахмурился и ускорил шаг. Ступени скрипели под ногами, сыпалась труха. Плач смолк. Талвиаки бросился бегом, поражаясь на ходу, как обветшал дом. И как он этого не замечал, пока скрёб, пока мёл и мыл?

Рядом стелился кот, сверкая глазищами в весенних сумерках.

Талвиаки ворвался в комнату; теперь тут не было ни стола, ни книжных полок. Увезли кожаный диван, на котором Талвиаки, бывало, присаживался с краю, слушал, как Александра Ивановна щёлкает клавишами, что-то печатает – прошение кому, письмо в инстанцию. Теперь совсем другие звуки здесь стояли: шелест, вздохи, постукиванье часов. И вся комната словно съёжилась. За окном, сквозь не зацветшие ещё яблони, хорошо было видно рельсы и пустой лес. Окно было громадное, и кроватка стояла как в раме из проводов и веток.

В кроватке лежал ребёнок. Мальчик. Поперёк.

— Что за мать безголовая – так оставить! Нате, падайте! – то ли подумал, то ли пробормотал Талвиаки, бросился через комнату и подхватил мальчика, который головой уже висел над полом. Как так стенку кроватки оставили опущенной? Или сам опустил?

Талвиаки поднял ребёнка, разглядывая. Растерянно встретился с ним глазами. Мальчик был тяжёлый, тёплый, пах молоком и высушенным во дворе бельём – хрустящим, свежим.

Что с ним делать, Талвиаки совершенно не знал. Кот подсказал шёпотом:

— Обратно в кровать положи. И стенку поднять надо, полагаю!

Талвиаки опустил мальчика в кроватку; чуть разжалось под рёбрами и опять стиснуло. Мальчик улыбнулся. Кот вспрыгнул в кровать, улёгся рядом. А Талвиаки вдруг скрутила такая тоска, что он без сил осел на пол. Провёл пальцами по кроватке, потеребил край подушки. Осторожно коснулся тёмных волос на лбу у мальчика. Тот по-прежнему улыбался, но глядел серьёзно, невесело. Кот мурчал, лежал расслабленно, но Талвиаки почему-то думалось, что, если понадобится – тут же взовьётся пружиной.