Онлайн книга «Светлее дня»
|
Спросил шёпотом: — Почему? Он ведь и к тебе тянется. — Мы с тобой – межмирные существа, – жмурясь, ответил кот. – Между людьми и нелюдьми. Вот он нас и слышит пока. Чувствует, что мы близко к тому, каким он будет. Вот и тянется. Только мы и можем ему помочь. А без нас он не вытянет. Даже тому, кто потом всех вытянет, нужен кто-то, кто вытянет его, полагаю. Талвиаки прижимал Юлеша к себе, слышал, как колотится сердце. Кот махал хвостом, будто стрелка метронома ходила туда-сюда. — Я домовой. Моё дело – дом. С чего мне дитю помогать? — Можешь не помогать, полагаю, – ответил кот. Зыркнул так, что будто бороду опалил. – Другие придут. Такие, – кивнул на Юлеша, – как он, без подмоги не остаются. Они всем нужны. Талвиаки подумал про себя, что, может, оно и правильно. Но приглядывал он за Юлешем не потому, что в каком-то там будущем кем-то должен был стать этот мальчик. А потому, что у самого делалось тише на душе, ветер переставал выть, рану затягивало. Реже, реже вспоминались хозяева; а ведь прежде ни ночи не мог уснуть. А теперь, вместе с Юлешем, засыпал порой, привалившись к его кровати. Осень — Осе-нёк, – говорил Юлеш, показывая на кота. — Тали-ваки, – говорил, показывая на домового. — Тал-ви-аки, – поправлял домовой. Кот смеялся. Пока Юлеш был мал, кот ходил за ним по всему дому; если Юлеша брали на улицу родители – мягко, не отставая, бежал за ними. Талвиаки дом и домовых оставлять не мог, поэтому виделся с Юлешем ночами, когда затихали домовые, когда успокаивался дом, засыпали хозяева. Весна поворачивала на лето, лето медленно раскатывалось на осень, осень поглядывала с опаской в тёмную пуховую зиму. Когда Юлеш подрос, кот принялся подталкивать Талвиаки: — Покажись уже хозяину. Скажи: хочешь отлучиться из дома на часок. Сходим с Юлешем погулять, такое место тебе покажу – ух, полагаю! Талвиаки ворчал что-то уязвлённо – это какое ещё место ему пришлый кот покажет? Он тут с младых ногтей обитает, чего он тут не видал! А потом сообразил: да ничего и не видал дальше двора, дальше реки и опушки. Юлеш уже лопотал вовсю, возился на полу с пищалками и трещотками. Талвиаки смастерил ему деревянную свистульку, куколку из тряпиц. — Ну всё, теперь точно придётся показаться хозяину. Или хозяйке. А то не поймут, откуда игрушки взялись, встревожатся, полагаю, – муркнул кот. – Покажись хозяйке. Очень хорошая женщина. — Хозяину, – отрезал Талвиаки. Но показался всё же хозяйке. Случайно. Не успел ночью спрятаться; она вошла неслышно, проскользнула не хуже кота, а он и не заметил. Талвиаки обернулся с Юлешем на руках и охнул. Хозяйка не вскрикнула, не испугалась. Тихонько спросила: — Так это ты, значит, Тали-ваки? Про тебя Юлеш рассказывал… — Тал-ви-аки, – чувствуя, как пересохло во рту, поправил Талвиаки. Хрипло добавил: – Я. — Талвиаки, – задумчиво повторила хозяйка, подходя ближе. С грустной улыбкой спросила: – Обижаешься на нас, видно? Протянула руки. Талвиаки отдал ей сопевшего Юлеша. Тот разулыбался во сне на руках у матери. — Почему это обижаюсь? — Дом выстыл совсем. Мне бабушка говорила, дом дряхлеет, когда домовой хозяев не любит. — Любить – людское дело, – пробормотал Талвиаки. – Я не не люблю. Я… — По прежним тоскуешь, – кивнула хозяйка. Талвиаки промолчал. А она сказала, вглядываясь в летнее ночное небо за окнами: – И я по прежнему дому тоскую. Но что делать. По прошлому тоскую, Тал-ви-аки… |