Онлайн книга «Светлее дня»
|
— Хорошо… — Хорошо, – откликнулся из короба Юлеш и засмеялся. * * * Пальцы у Юлеша были слабые, но ловкие: к шести годам он плёл лапти ловчей Талвиаки, уже второе лето все домовые калики прибивали пыль к лесным тропинкам им сплетёнными лаптями – золотистыми, крепкими. Они мастерили игрушки, плели короба, и Талвиаки словно возвращался в минувшую жизнь – туда, ещё до Александры Ивановны, до Константина Иваныча. Вместе, во дворе, в тёплых сумерках, выстругивали свистелки, лепили плошки из глины, разрисовывали деревянных лошадок. Юлеш ко всему подходил серьёзно: плошка – так чтоб потом матери пригодилась; лошадь – так чтоб как настоящая, с упряжью, с подковами серебряной краской, даром что руки изгвазданы, в ссадинах и порезах. Талвиаки смазывал ему царапины, дул на ушибы. Клал ладонь на лоб, забирая головные боли. …Ставили петли на уток на ближнем озере; ловили колонков[10] – это Осень особенно любил. Но Юлеш заставлял отпускать и уток, и колонков. И рыбу выпускал обратно в реку. Ягоды ложились в горсть сладкой невесомой мякотью, холодом отдавали молодые кедровые орехи. Тени летели между стволов, Осень сиял глазами: — Шустрее-шустрее! Бежало время. У Талвиаки ныли ночами ноги, немели плечи. Сначала думал, от того, что долгими днями вёрсты и вёрсты наматывал по лесу с Юлешем. А потом, увидев, как пластом лежит, тяжело дыша, Осень, – дело было к полуночи, за стеклом поблёскивали звёзды, – понял: это не своя усталость их томит, а та, что они у Юлеша забирают. — Носится как скворец, ещё бы, – проворчал Талвиаки, чувствуя, как в груди ворочается глухая нежность. — Балда ты, полагаю, – фыркнул Осень. – Не эту усталость мы забираем. Из будущего берём. А Талвиаки опять будто издалека услышал свой голос: — Хорошо… Кот буркнул: — Ты особо не размякай. Он ведь совсем уж большой. Мой язык уже почти забыл. Скоро и твой забу… — Не забудет, – оборвал Талвиаки. — Забудет-забудет, – откликнулся Осень. Кряхтя, склубочился, полежал с минуту. Потом вытянул лапы, зевнул, показав острые зубы, розовый язычок. Подкатился к Талвиаки и потёрся о ногу: – Забудет. Ничего не попишешь. * * * Холодной похрустывающей весной Юлешу минуло шесть. Начались кошмары. Осень не отходил от него ночами, дремал вполглаза под боком. Рано утром Талвиаки убирал из постели шерсть, чтоб хозяйка не сердилась, не забирала кота. Юлеш во сне стонал и метался. Осень отощал, хоть Талвиаки и таскал ему медвежий жир из давних запасов, припрятывал от обеда в печи лакомые кусочки. Хозяева возили Юлеша по врачам – всё напрасно. Однажды лунной ночью – комната светилась, мукóй просы́палась лунная дорожка – Юлеш заплакал во сне. Осень вздыбил шерсть, зашипел, принялся ластиться. Талвиаки спустился на шум с чердака, потирая глаза; не спалось в эту ночь, кто его знает, с чего. — Что ему снится такое? – шепнул, устраиваясь в кровати, беря Юлеша за руку. Юлеш вскрикнул; запястье было холодным, мокрым. Весь он был в поту. — Будущее ему снится, – процедил Осень. – Далеко-далеко ещё. Но у меня уже сил нет… Юлеш крепко зажмурился. Вцепился Талвиаки в пальцы. — Может, разбудить? — Да пытался я! – отозвался Осень отчаянно и испуганно. – Не просыпается! — Так давай я попробую… Талвиаки опустил ладонь Юлешу на лоб. Мяуканье «Осторожней, смотри, а то утянет!» пришлось в пустоту, а его поволокло, поволокло, как по снегу, как в мёртвую полынью на реке, как в безвременье… Полыхнуло, и по чёрному разошлось алое пламя, заплясало, обжигая глаза. Талвиаки, щурясь, различил, что стоит на горе, а там, внизу, бушует огонь, и горит лес, и листва скручивается в чёрные перья, оседает пеплом, и грохочут, грохочут пушки… |