Книга Светлее дня, страница 100 – Ирина Родионова, Дарина Стрельченко, Ольга Цветкова, и др.

Кто-то вскрикнул, Талвиаки рывком обернулся и увидел крохотную фигуру в огненном хороводе. Узнал хохолок на затылке, бросился вперёд… Схватил, прижал к себе, укрывая рубахой от тьмы, от огня, от будущего.

А потом снова оказался в доме, в кровати; сидел, дрожа, обнимая Юлеша.

— Это… что?..

Юлеш закрывал лицо ладонями и плакал.

* * *

День – весь в заботах, вечер – в долгих прогулках, в дальних странах за околицей, в снегах, в тихом лесу. Тикали ходики, хозяйка пекла яблочные пироги, хозяин заскакивал домой пообедать да убегал к больным. Талвиаки расчёсывал блестящую шерсть Осени, расчёсывал кудри Юлеша, глядел, как летят по двору светляки, бабочки, снег, пепел… Ночами вместе с Осенью следил за Юлешевыми снами, успокаивал, как мог.

И не видел, опять не видел, как сгущаются тучи.

Однажды заглянул к Юлешу в сон. Высмотрел, как молчаливый старец срезает в огороде капусту. Далеко-далеко было видно с горы, что́ там, по сторонам. А по сторонам пылали пожары и грохотали пушки. Старец глядел и молчал, по морщинам катились слёзы.

Этот сон повторялся снова и снова. Осень объяснил однажды, вылизываясь:

— Слово он узнáет. Такое, что всё-всё хорошо станет, если его сказать. Но сказать не сможет.

Старец всё стоял перед глазами – нагибался, срезáл капусту острым ножом. Выпрямлялся и глядел вдаль, сомкнув губы. Талвиаки смотрел на старца, и тоже хотелось плакать.

* * *

— Он растёт, – говорила во сне Александра Ивановна, улыбаясь Талвиаки. – И простор у него на душе растёт. Сострадание и любовь. К животным, к природе… К тихим дождям, к полям, к небу над лесами. Вот такие вот вещи делают широким сердце. – Она пальцем касалась его груди, кармана на рубахе. – Как у тебя, Альва.

* * *

А потом Юлешу пришла пора идти в школу. Собрали, вымели, вынесли Дом. Остался дом. И Талвиаки глядел, как в зелёные ясени, в берёзы с жёлтыми кистями уезжает газель. Спереди сидели хозяева, в кузове, у открытых задних дверей – Юлеш.

Он махал руками. Осень мурчал ему:

— Держись крепко!

Юлеш уже давно не понимал Осени.

Талвиаки смотрел и плакал. Чудилось, что пахнет не осенью, а черешней.

Выговорил:

— Как он будет?

— Нормально-нормально. Пока мал был, пока мог брать силы от нас, мирных-межмирных, – брал. Мы ему всё дали. А дальше уже другие придут на помощь. – Осень мяукнул, вспрыгнул на развороченную поленницу. – Ты не тоскуй за него. Такие, как он, всегда были, всегда будут. И всегда будут те, кто им помогает. Всё складывается для этого.

Газель скрылась за поворотом. Вилась в воздухе золотая пыль. Талвиаки опустил голову.

— Вот и хозяева твои прежние уехали, чтобы ты всю любовь Юлешу отдал, – прибавил Осень.

Талвиаки не поднимал головы. Внутри плавилось и горело, но некому было положить руку ему на лоб, чтобы забрать страшный сон, которым снова обернулась явь.

— У меня бы одного ни за что сил не хватило.

Слова Осени доносились издалека, как сквозь воду. Талвиаки казалось, что он повис средь воды в полынье, из которой вытащил когда-то первую домовиху.

…Подул ветер, по поверхности над ним прошла рябь, скользнула стая рыб, задевая плечи хвостами.

— А сейчас он ехать должен. В другое место. Это что могло ему дать – дало.

Талвиаки плыл в чёрной воде, и кончался воздух. Не было страшно. Только холодно.