Онлайн книга «Светлее дня»
|
В груди сдавило так, что почернело перед глазами. Талвиаки повалился вперёд; успел подумать: брошу, поеду в город – и отключился. В себя пришёл через несколько минут, на руках у Александры Ивановны. Дрожал, и стучал зубами, и плакал, и так стыдно было за себя, и так горько, и больно так, будто запечатанное сердце ещё раз, набело, накрепко и наживо зашили суровой ниткой. — Поехали, – резко сказала Александра Ивановна. Зарычало у калитки такси. Мокрые, набухающие ветви, тяжёлые от рыхлого снега, капали, плакали, гнулись к сырому забору. Талвиаки нашёл взглядом сквозь серую муть хозяина. Тот смотрел, закусив губу. Молчал. Так и глядели друг на друга, пока сигналила машина. Талвиаки собрался с силами, слез на землю, одёрнул рубаху. Зуб на зуб не попадал. Аккуратно снял с плеч шаль Александры Ивановны. Сложил пополам, потом вчетверо, уголок к уголку. Протянул ей. — Едем, нет? – крикнул таксист. Талвиаки сглотнул и зашёл в дом. Слышал, как позади шепчутся хозяева – заплаканная Александра Ивановна, растерянный Константин Иванович. Слышал, как впереди, на той половине дома, шепчутся домовиха с домовёнком. Народился, а хозяева выкинуть велели; домовиха ушла с ним вместе, в лесу пробавлялись, чуть волки не загрызли. Кто-то посоветовал к нему, к Талвиаки, идти… Пришли. Шептались… А Талвиаки слушал все эти шёпоты, и казалось, что глядит между прошлым и будущим, завис между живыми и мёртвыми. Он запер дверь изнутри. Подпёр поленом. Хозяева стучали, кричал таксист. Талвиаки слышал, как заплакала Александра Ивановна. А потом был вскрик, быстрый-быстрый говор хозяина, стук дверей, хлопанье багажника. И рык отъезжающей машины. Вот так. Талвиаки дождался, пока смолкнет шум. Даже домовые перестали шуршать. Всё кругом затихло. Тогда он убрал полено и открыл дверь. И едва не ослеп от белизны: пошёл снег. Весенний, густой, зачертивший всё. Бледный холодный свет окутал мир. В снегу, вдалеке, прогудел поезд. Талвиаки оглянулся и схватился за угол дома, потому что показалось, что за спиной нет никакого дома, что он остался один. Ю́леш Это была маленькая, совсем молодая семья – гнулась под всеми ветрами. Постоянно кричал младенец – Талвиаки даже не знал поначалу, мальчик это или девочка. Занимался своими делами, скрёб дом, на глаза людям не показывался, не познакомился даже – так, видел издалека, как заезжали, как заносили скарб. Зализывал раны в доме, побелил потолки и печь, перемыл окна, полы, стены. Возился с домовыми. Их навалило видимо-невидимо, будто оттаяли по весне. А весна меж тем шла затяжная, медленно отходили поля, долго держался холод. Талвиаки всё время мёрз, как ни топил печь. Перебрался из своей каморки на чердак, слушал ночами, как идут шумные дожди, подтачивая снега. По черепице то и дело шуровал хозяйский котяра. Иногда Талвиаки видел в окошке его хвост. Иногда встречал кота в сенях и в погребе – серая тень порскала вдоль стен, вилась дымом. К апрелю Талвиаки начал чихать, кашлять; сначала думал, от шерсти, потом понял – простуда. Два раза случалось ему простудиться; в первый раз мамка нашёптывала сказки-заговоры, лечила сухим коровяком[8]. Во второй раз Александра Ивановна отпаивала малиновым… отваром. С мя… той. Подумал об этом – и так закашлялся, что смазался мир, и опять стянуло, с новой силой скрутило внутри, и Талвиаки заревел глухо, без слёз, привалившись лбом к чердачным доскам, дыша пылью, кашляя, не в силах выплакать громадное, тёмное, угнездившееся внутри. Где-то внизу, вторя ему, надрывался ребёнок. Мяукал кот – сначала в отдалении, тихо; потом всё ближе. Талвиаки, кашляя в рукав, не заметил даже, как кот подошёл, огрел хвостом: |