Книга Союз стали и шёлка, страница 169 – В.Л. Смит

— Что...

Он не дал мне договорить. Его губы зашевелились — быстро, беззвучно, — и вдруг стены комнаты озарились светом. Не мягким, не золотым — резким, белым, слепящим. Он шёл не от свечей, не от ламп, а от самих стен, от пола, от потолка, словно комната превратилась в клетку из чистого света. Я зажмурилась, но свет проникал даже сквозь веки.

— Что вы делаете? — прошептала я, чувствуя, как внутри всё сжимается.

Он не ответил. Он шагнул ко мне, и его глаза — я увидела их в тот момент, когда свет на мгновение ослаб, — горели странным, нечеловеческим огнём.

— Если ты не хочешь говорить добровольно, — произнёс он низким, рокочущим голосом, — значит, придётся посмотреть самому.

Я не успела ни закричать, ни отшатнуться. Его ладонь легла на мой лоб — тяжёлая, горячая, как раскалённый камень, — и мир взорвался.

Это была не просто боль. Это было вторжение. Что-то чужое, грубое, неумолимое ворвалось в мой разум, как таран, и начало перебирать воспоминания, словно листы книги. Я почувствовала, как мои собственные мысли, мои чувства, мои секреты выворачиваются наизнанку, и закричала. Крик получился сдавленным, хриплым, потому что горло перехватило судорогой.

— Пожалуйста... остановитесь... — я не узнала собственный голос. — Пожалуйста...

Он не слушал. Его пальцы сильнее вжались в мой лоб, и новая волна боли прокатилась по телу — от макушки до кончиков пальцев. Каждая мысль, каждое воспоминание вспыхивало и гасло, как подожжённая бумага. Я видела лицо мамы. Видела Линя. Видела Шэнь И у костра. Видела пещеру за водопадом, и разноглазого бога, и чашку с горьким чаем, и...

И снова. И снова. И снова.

Он прокручивал одно и то же воспоминание — последнее, самое яркое, — как заезженную пластинку. Шэнь-нун. Пещера. Чай. Потом свет портала. И темнота. Снова и снова, пока я не перестала понимать, где заканчивается память и начинается агония.

— Хватит... — прошептала я, и слёзы текли по моим щекам, но он не слышал. Или не хотел слышать.

Я не знаю, сколько это длилось. Может быть, минуту. Может быть, час. Время перестало существовать — была только боль и этот белый, безжалостный свет, и чужая воля, которая рылась в моей душе, как в старом сундуке. Наконец он отшвырнул меня. Я упала на пол, ударившись плечом о деревянный край кровати, и застыла там — скорчившись, дрожа, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Тело казалось чужим, разбитым на куски, а разум — растоптанным. Я чувствовала себя так, словно кто-то вынул из меня душу, подержал в грязных руках и швырнул обратно.

— Ничего, — прорычал Бай-ху, и в его голосе звенела ярость. Он стоял надо мнойф и смотрел сверху вниз, сжимая кулаки. — Ничего нет.

Он развернулся и вышел, хлопнув дверью. Свет погас. Я осталась лежать на полу, в темноте, и тело моё била крупная дрожь. Слёзы текли сами собой — я не могла их остановить. Я прижала ладонь к губам, чтобы не разрыдаться в голос.

Линь. Где же ты, Линь? Я так хотела, чтобы он был рядом. Чтобы я знала, что я не одна. Что есть кто-то, кому я не безразлична.

Но Линя здесь не было. И Яо, моя Яо, оказалась богиней, которая прятала глаза, пока её друг выдирал из меня душу. И наставник, который вырастил меня, стоял и молчал. И господин Лун, чей голос когда-то звучал так ободряюще, не остановил его. Никто из них не остановил его.