Книга Союз стали и шёлка, страница 106 – В.Л. Смит

Чжао Дэ открыл рот, но не издал ни звука.

Вот так я поняла, что дорога до столицы будет не такой простой, как мне казалось. И следующие две недели не спала почти совсем.

Я сидела у повозки по ночам, завернувшись в два одеяла, и вглядывалась в темноту. Линь менялся со мной на посту, не споря — он тоже понимал, что после Цинчжоу расслабляться нельзя. Днём я дремала урывками, пока повозка тряслась по тракту, а ночью сторожила эти травы, как сторожевая собака — кость. Прислушивалась к каждому шороху. Проверяла каждую корзину на каждой остановке.

К тому времени, как впереди показались башни Лунцзина, я имела два роскошных синяка под глазами, осунувшееся лицо и твёрдую уверенность, что больше никогда — никогда! — не соглашусь сопровождать императорские обозы.

— Ты похожа на призрак, — заметил Линь, когда мы въезжали в восточные ворота столицы.

— Зато травы в целости, — ответила я, даже не пытаясь улыбнуться.

— С тебя двадцать лян.

— Обменяю их на месяц сна.

Он фыркнул. Я не смогла даже на это ответить — слишком устала. Но когда мы остановились у ворот Приказа Великих Лекарей и я передала груз, скрепив все бумаги своей подписью, — вот тогда, кажется, я впервые за две недели выдохнула по-настоящему.

Столица шумела вокруг. Башни Лунцзина уходили в небо. Где-то там, среди этих улиц, возможно, находились ответы на вопросы, которые я даже не успела задать. Но сейчас меня волновало только одно.

— Где здесь ближайший постоялый двор? — спросила я.

— Через улицу, — ответил Линь.

— Идём. Я сплю двенадцать часов. Если кто-то меня разбудит — убью.

Он не спорил. Он просто пошёл рядом, и через пять минут я уже лежала на жёсткой циновке в полупустой комнате, глядя в потолок и чувствуя, как веки наливаются свинцом.

— Эта работа не для меня, — сказала, пережёвывая лепёшку.

Мы сидели в дешёвой харчевне у восточных ворот Лунцзина — первой попавшейся, куда пускали с дорожными мешками и усталыми лицами. Линь заказал лапшу, я — лепёшку и чай. Деньги теперь были, можно было позволить себе и мясо, и сладкое, но мы по привычке взяли самое простое.

— А ты что думала, — хмыкнул он, — стать великим чиновником?

— Не смейся надо мной.

Он поднял бровь, но ничего не сказал. Я откусила ещё лепёшки, прожевала, глядя куда-то в стену. За окном грохотала столица — повозки, крики торговцев, топот ног, — но здесь, в полупустой харчевне, было тихо. Только мы. Только наши кружки с чаем. Только слова, которые я слишком долго держала в себе.

— Просто думала, что так у нас будет больше денег, — тихо сказала я. — И тебе не придётся каждый день охотиться. Возможно...

— Что?

Я опустила лепёшку. Посмотрела на свои руки — обветренные, с остатками травяных пятен, которые не отмывались никаким мылом.

— Получилось бы скопить денег на учёбу и экзамен для тебя. Ты же умный. По-настоящему умный. Ты читаешь быстрее меня, запоминаешь больше меня, ты в уме считаешь то, что я на пальцах пересчитываю. А прозябаешь жизнь рядом со мной — охотник в глухой деревне, который ничего не добьётся, потому что я...

Я запнулась. Горло перехватило.

— Это нечестно, — закончила я шёпотом.

Линь молчал. Я слышала, как он поставил кружку на стол — медленно, очень осторожно.

— Ты серьёзно? — спросил он. Голос был странный, не злой и не насмешливый. Какой-то... треснувший.